Читаем Романески полностью

Но вот взгляд этого человека, взгляд настойчивый и твердый, останавливается на вещах: он их видит, но отказывается их присвоить, отказывается от всякого подозрительного взаимопонимания, от всякого сговора с ними; он ничего от них не требует и ничего у них не просит; он не чувствует никакого рода согласия или несогласия с ними. Случайно он может сделать их орудиями или мишенью своих страстей, как и мишенью своего взгляда. Но его взгляд довольствуется тем, что снимает с них мерки; точно так же страсть лишь прикасается к их поверхности, не желая проникать вглубь, ибо внутри ничего нет, и не притворяясь, что взывает к ним, ибо они все равно не ответили бы.

Осуждать во имя человечности роман, выводящий на сцену такого человека, — значит принимать точку зрения гуманизма, согласно которой недостаточно показать человека там, где он находится, нужно еще заявлять, что человек — повсюду. Под предлогом, что человек может иметь о мире только субъективное знание, гуманизм избирает человека в качестве оправдания всего. Будучи настоящим духовным мостом, переброшенным между человеком и предметами, взгляд гуманизма — это прежде всего залог некой солидарности.

В области литературы выражением этой солидарности является главным образом возведенный в систему поиск аналогических отношений.

В самом деле, метафора никогда не бывает невинной стилистической фигурой^П4. Говорить о «капризной» погоде или «величественной» горе, о «потаенной глуби» леса, о «безжалостном» солнце, о деревне, «приютившейся» в ложбине, — значит, в какой-то мере, сообщать сведения о самих вещах: их форме, размерах, местоположении и т. д. Однако выбор аналогического, пусть и простого, словаря добавляет новый элемент к чисто физическим данным, и это не может быть отнесено на счет одной лишь изящной словесности. Высота горы приобретает — хотим мы этого или не хотим — некую нравственную ценность; жар солнца становится результатом какой-то воли. Почти во всей нашей современной литературе эти антропоморфистские аналогии повторяются так настойчиво и последовательно, что не могут не обнаружить целую метафизическую систему.

Если писатели пользуются подобной терминологией, речь может идти только об одном: более или менее сознательно они устанавливают постоянную связь между миром и живущим в нем человеком. Этим они создают впечатление, что, с одной стороны, чувства человека рождаются из его соприкосновения с миром и что, с другой стороны, они находят в этом мире свое естественное соответствие, если не свой собственный расцвет.

Метафора, которая подразумевает якобы только сравнение и не содержит никакой задней мысли, в действительности вводит некое подспудное сообщение, жест симпатии (или антипатии), и именно в этом смысл ее существования. Ибо в качестве сравнения она почти всегда бесполезна и не привносит в описание ничего нового. Что утратила бы деревня, просто «расположенная» в ложбине? Слово «приютившаяся» не дает нам никаких дополнительных сведений. Зато оно переносит читателя (вслед за автором) в предполагаемую душу деревни; если я принимаю слово «приютившаяся», я уже не совсем зритель: на то время, пока длится фраза, я сам становлюсь деревней, и ложбина для меня — укромное место, где мне хотелось бы затеряться.

Основываясь на этом возможном присоединении читателя, защитники метафоры скажут, что у нее имеется, таким образом, важное достоинство: она делает доступным нашим чувствам то, что изначально не обладало этим свойством. Став как бы сам деревней, говорят они, читатель разделяет ее положение, лучше его понимает. Так же обстоит дело с горой: читатель увидит ее лучше, если я напишу, что она величественна, а не просто укажу видимый угол, под которым мой взгляд определяет ее высоту. Да, иногда это мнение может быть верно, но здесь таится серьезная опасность: именно эта причастность и нежелательна, ибо вызывает представление о какой-то скрытой сущности.

Добавим, что дополнительная описательность служит не более чем отговоркой: истинные любители метафор стремятся только к тому, чтобы внушить идею некой связи или общения (communication). Если бы в их распоряжении не было глагола «приютиться», они бы вообще не заговорили о местоположении деревни. Высота горы была бы им неинтересна, если бы она не создавала нравственно окрашенную картину «величия».