Читаем Романески полностью

Пальцы ее столь тонки, что кажутся почти прозрачными. Это легкое движение руки, грациозное и вместе с тем какое-то скованное, смущает и тревожит, тем более что в тот момент, когда она возникла передо мной, я рассматривал в вышине, чуть подальше, немного позади того места, где она сейчас стоит, настенную живопись таких огромных размеров, что взгляд терялся в лазурных высях, где жар-птицы играют с львицами, так вот, я повторяю, тогда я рассматривал эту картину и на заднем плане заметил молодую женщину, закутанную в полупрозрачную вуаль, делающую точно такое же движение рукой, грациозное и одновременно странно-скованное. Женщина изображена неведомым художником в профиль; кажется, она подняла руку то ли для того, чтобы управлять забавами и прыжками своих домашних любимцев, то ли для того, чтобы защититься от слишком близкого к ее лицу биения крыльев, то ли для того, чтобы позвать кого-то, кто остается невидимым, кто находится как бы по другую сторону обрамления фрески.

В самом низу картины — картины вне всякого сомнения аллегорической (но вот только каков смысл этой аллегории?) — видны всего лишь две заглавные буквы: О.М., по всей вероятности, инициалы художника (однако мне самому доставляет большое удовольствие прочитать их, чисто фонетически, по-французски как „Jʼaime“ — „люблю“, словно таково название произведения), а еще ниже стоит дата, как мне представляется, дата окончания работы над фреской: 18.8.1922 — и это день моего появления на свет. Внезапно заслонив своего нарисованного двойника и совершенно непредвиденное, невероятное в этих местах напоминание о моем дне рождения (оно заставляет меня неожиданно подумать о том, что мне сейчас, сегодня, уже стукнуло семьдесят лет), именно в этом месте только что материализовалась — во всяком случае появилась у меня перед глазами — сильфида, закутанная в легкие одежды из белого прозрачного тюля.

— Кто ты? — спрашивает она. — Я ждала тебя. Ты пришел довольно поздно.

Не особенно концентрируя внимание на явной внутренней противоречивости подобной приветственной речи, я пытаюсь ответить как можно более просто, так сказать, оставив за скобками реакцию, которую способна вызвать столь неожиданная, невероятная, даже повергающая в ошеломление встреча.

— Я кинорежиссер и романист. Меня зовут Жан Робен. Я ищу естественные декорации для задуманного, еще не снятого фильма. Ищу так называемую натуру.

— Нет. Ты ошибаешься. Или ты лжешь. И в любом случае здесь, в этом месте, в этих декорациях нет ничего естественного. Ты ищешь здесь не натуру, а бессмертие, вечную молодость. Но ты жаждешь не бессмертия души, а вечного блаженного существования, коего достойны лишь праведники. И твое истинное имя не может быть никаким иным, кроме имени Фауст!

Почему бы и нет? Смысл этих слов неясен и туманен, но меня повергают в смущение не столько сами странные речи, сколько голос, которым они произнесены, ведь это бесцветный, безжизненный, тусклый голос мертвой тишины, лишенный оттенков и переливов, голос, исходящий из тишины и молчания только для того, чтобы туда же и вернуться, не так ли?

— А ты сама, случаем, уж не Елена ли Прекрасная? — спрашиваю я, тоже прибегнув к гётевской аллюзии, чтобы скрыть свое замешательство и смущение.

Девушка-видение укоризненно смотрит на меня, словно огорченная выказанным мной легкомыслием в обстоятельствах, кажущихся ей весьма серьезными. Наконец она произносит:

— Меня зовут Игеа. Эти священные места, куда ты явился тайком, как вор, — мои владения. Мой отец, сын бога оракулов, возвел этот дворец для меня одной, именно здесь, в этом месте, чье положение на поверхности земного шара он точно рассчитал, так как, по его расчетам, именно здесь находится священная расселина, откуда должен был забить источник вечной молодости. И такой источник существует, он бьет за одной из этих дверей, которую ты по свойственному тебе легкомыслию принял за грозные, устрашающие врата храма^П5. Но берегись! Здесь сотни, а может быть, даже тысячи дверей, совершенно одинаковых, за исключением некоторых незначительных деталей узоров, деталей, которые ты сейчас не способен узреть и значения которых ты не способен постичь. Только одна дверь скрывает за собой источник. Тебе дано право открыть три двери, не больше! Так что хорошенько подумай, прежде чем открыть одну из них, о ты, буйная головушка! Будь осторожен, обуреваемый страстями, пылкий, склонный к стремительным действиям человек, с годами не обретший разума!

— А разве ты находишься здесь, рядом со мной, не для того, чтобы направить меня на путь истинный?

— Нет, вовсе нет! Напротив, я здесь для того, чтобы сбить тебя с пути, заставить блуждать во тьме! Я обладаю чудесным даром сохранять вечную молодость и красоту, как ты видишь, — и чему ты страстно завидуешь, — и я наслаждаюсь неизменностью моего внешнего облика вот уже около двух с половиной тысяч лет. Сам понимаешь, подобной привилегией не делятся с первым встречным.