Читаем Романески полностью

На перекрестке двух идущих перпендикулярно одна другой дорог, который служит как бы центром кампуса, я сам видел одного из этих огромных ящеров после наводнения из-за особо продолжительных и обильных дождей. Чудовище тщетно пыталось вернуться в места прежнего обитания, в свою естественную среду, оно пятилось задом, стараясь протиснуться в слишком узкое отверстие водосточного желоба. На тропинках для бега трусцой, что петляют вдоль бесчисленных заболоченных проток между зданиями университета, под сенью высоченных каменных дубов, с ветвей которых свисают длинные сероватые пряди того, что здесь называют испанским мхом (хотя на самом деле речь идет о крохотных бромелиевых эпифитах под латинским названием tillandsia usneoides), там и сям возвышаются многочисленные и красноречивые таблички с надписями, призывающими быть внимательными и остерегаться крокодилов, так как неподвижно застывшего монстра очень легко принять за лежащий поперек дороги ствол дерева, поверженного временем и уже полусгнившего. Предостережение это сопровождается очень яркой и наглядной картинкой: юная девушка, из числа тех, про которых говорят, что они только-только начали выезжать в свет, в одном легоньком белье, видимо, по неосторожности наступила на спавшее на дороге чудище, и оно, внезапно проснувшись, стремительно бросилось на эту нежную, насмерть перепуганную жертву с локонами, развевающимися вокруг личика, на котором написаны растерянность, смятение и безумный ужас; оно схватило эту ниспосланную ему волей Провидения добычу за ляжку и собирается проглотить бедняжку как какую-нибудь лягушку, всего лишь несколько раз щелкнув своими жуткими челюстями, подобно знаменитой акуле из голливудского фильма.

Но в этот миг мы находимся в двухстах милях к югу от того места. Аллигаторы не посещают эти воды, слишком для них соленые, да к тому же моя спортивного вида спутница гораздо больше похожа на деву-воительницу, на валькирию, чем на неосторожную куколку с предупреждающих об опасности щитов. Все необходимые действия она производит ловко и уверенно, энергично и мощно, проявляя при этом поразительную точность и умение — следствие не только натренированности рук в подобных упражнениях, но и прекрасных знаний местности. Так, постоянно лавируя по неразличимым для несведущего глаза невидимым проходам между отмелями и мелями, мы пристаем к берегу одного из многочисленных островков, изобилующих растениями, именуемыми на языке ботаников ризофорами, чьи корни-ходули, похожие на лапки гигантских пауков, кажется, карабкаются по едва выступающей из воды суше, представляющей собой смесь черной тины и всяческих отбросов: разбитых раковин, гниющих останков растений и истолченных в песок кораллов.

К счастью, я обут в специальные сандалии на толстых резиновых подошвах, так как здесь, на этой суше, которую никак нельзя назвать твердой, ибо здесь отовсюду проступает и сочится вода, так вот, вся эта так называемая земля топорщится острыми и способными больно ранить шипами, словно коврик факира, утыканный гвоздями. Это пневматофоры — черноватые, размером почти с указательный палец, блестящие на концах дыхательные корни, которые выпускают погруженные в воду крупные корни мангровых деревьев. Пневматофоры можно назвать „зубами моря“, так как они удерживают все, что приносят и выбрасывают на берег волны. Среди отходов промышленной цивилизации, постоянно выносимых на все побережья мира, я сразу замечаю женскую туфельку на каблуке-шпильке, бывший предмет роскоши, который океан похитил, насильно уволок в свои глубины, изрядно истрепал и изломал, понаделал в нем дырок, чтобы в конце концов выбросить на зубья растительной „бороны“, где ее постепенно сожрут крабы.

Склонившись над выброшенной морем красивой вещицей, чтобы получше ее рассмотреть, я внезапно ощущаю с левой стороны шеи, у самого основания, уже знакомую легкую боль. На треугольной союзке еще остались места, где пока уцелели крепко-накрепко прикрепленные к коже тончайшие металлические пластиночки, которые когда-то вспыхивали и переливались, отбрасывая синевато-голубые отблески в ярком свете люстр, а теперь похожи на потускневшие, высохшие чешуйки дохлой рыбы. Нет, эта туфелька совсем не подходила для пляжа, для купания, для сбора венерок — съедобных морских моллюсков, или для подводной охоты. Нет, скорее она была неким позабытым и заброшенным свидетельством празднества, изысканного бала, возможно, обернувшегося ужасной драмой, бала на борту большой яхты или длинного парохода для ночных прогулок, чьи огни медленно скользили над волнами теплого фосфоресцирующего моря под аккомпанемент ностальгических звуков танго и вальсов, доносимых порывами ветра.