Читаем Романески полностью

Почему бы не признать (что в этом постыдного?), что, несмотря на наши разногласия и нашу непохожесть, в нашем сообществе существовала прекрасная возможность для взаимодействия и взаимовлияния? Как мне представляется, я сам испытал на себе подспудное влияние Робера Пенже, у которого я читал каждую написанную им страницу с чувством благоговейного восхищения, изумленного соприкосновения с чем-то прекрасным, переходящего в откровенный ликующий восторг, начиная с того самого „Маю, или Материал“, который сначала вышел у Лаффона в 1950 году и о котором издательству „Минюи“ сообщил Сэмюел Беккет, того самого „Маю“, что еще и сегодня представляется мне работой, фантастически, сказочно опередившей и превзошедшей все иные теоретические размышления и анализы, хотя сам Робер с таким пылом и жаром отрицает применение термина „теория“ к своему детищу. Теоретик? Нет, только не теоретик! Да нет же, напротив, именно теоретик, как Дидро, как Флобер, как Пруст, как Малларме, ни больше, ни меньше.

Намеренное умолчание и всяческие недомолвки по данному поводу происходят из-за некоторого недоразумения: тот, кто слышит слово „теория“, понимает его как „догматизм“. Хотя нет ничего более подвижного, непостоянного, изменчивого, обуреваемого жаждой исследования и познания, чем истинно теоретический ум, постоянно подвергающий сомнению уже приобретенные знания и опыт, постоянно открытый для восприятия нового, направленный в сторону вероятных в будущем открытий, в особенности в области фундаментальных научных исследований. Что же касается страхов оказаться „завербованным под знамена“ какого-нибудь нормализаторского поветрия (как захотел поступить наш Рикарду в своем „ОПА“ о Новом Романе^П4), то они вполне понятны и естественны, это нечто само собой разумеющееся, потому что каждый из нас гордится прежде всего своей непохожестью на других, гордится своей непримиримостью и несовместимостью со всем остальным мирозданием.

Но мне кажется, что более пылкая, вновь ожившая вера в гений Великого Архитектора, в гений Создателя могла бы возвысить нас над всеми малодушными подозрениями и трусливыми поисками чьего-либо покровительства. Разве Иоанн Креститель и Иисус не приветствовали всегда друг друга, не оказывали взаимных почестей, не окрестили друг друга? Нельзя забывать о том, что внутри некоего сообщества, состоящего из множества отдельных лиц, успех, выпавший на долю одного, отраженным светом озаряет и других. И когда мы видим в нашем товарище по совместной борьбе неудобного соперника, несправедливо щедро обласканного фортуной, или, напротив, видим в нем коварного врага, пытающегося присвоить себе нашу славу, не означает ли это, что мы не понимаем своих собственных интересов, не так ли?

В моей разнесчастной статье в „Пари-Матч“ было нечто такое, что могло бы поразить кавалериста Симона: я там приводил некие свидетельские показания, касающиеся его особы, данные с легким сердцем, без долгих и мучительных размышлений, быть может, даже вымышленные, одного офицера, у которого он предположительно служил под началом некоего подполковника Анри де Коринта, вроде бы, правда, не имевшего никакой возможности скакать по дорогам Фландрии в июне 1940 года, потому что в ходе предыдущего конфликта, то есть во время Первой мировой войны, он лишился всякой способности держаться в седле из-за того, что героическая и бесполезная кавалерийская атака под Рейхенфельсом навсегда изуродовала ему ногу, в результате чего она перестала сгибаться.

И вот я вновь ощущаю, что моя уверенность в известных мне фактах поколеблена: разве не верхом на коне наносил визиты моему отцу в Бретани граф Анри, тогда, в моем загадочном раннем детстве? В таком случае мне должно быть примерно столько же лет, сколько стукнуло Натали Саррот, или около того? Но даже если принять эту гипотезу, как говорится, в качестве рабочей, то и тогда концы с концами не сходятся, так как прелюбопытнейшие развлечения на псовых охотах в дебрях Уругвая (о которых здесь уже шла речь) происходили после окончания Второй мировой войны.

Констатация одного факта (объективная?) остается несомненной: тонкая серебряная трость с набалдашником из слоновой кости не является в данный момент простым признаком кокетства овеянного славой драгуна. А в это утро полковник де Коринт особенно остро чувствует, как она ему необходима. Несколько осторожных шагов, что он сделал по своей большой комнате, из одного угла в другой, от ванной до центрального окна, показались ему еще более мучительными, чем обычно. Какая-то непонятная, необъяснимая слабость разлилась ночью по всему его телу, и стреляющая, дергающая боль пронизывает снизу вверх его покалеченное бедро при каждом шаге левой ногой, зарождаясь где-то в колене правой ноги в виде легкого покалывания, чтобы завершиться в верхней части бедра настоящим пароксизмом, проходя по тому месту, где когда-то была рана, полученная в результате удара пикой, удара, едва не ставшего для него роковым.