Читаем Романески полностью

Наконец, благополучно добравшись до цели и ступив на сероватые доски настила, на котором в ряд стоят круглые столики на тяжелых, хотя и ажурных ножках из литого чугуна, я поднимаю голову и тотчас замечаю, что мое любимое место уже занято, из-за чего я злюсь еще больше. Но раздражение в тот же самый миг превращается в отвратительное, тошнотворное ощущение внутренней опустошенности, столь внезапное, острое и грубое, что я вынужден схватиться свободной рукой за спинку свободного стула, к счастью, стоящего совсем рядом со мной. Сидящий в моем кресле человек похож на меня как точная копия: такой же костюм из сурового полотна; точно такие же густые с проседью волосы; такое же лицо, несомненно, столь же асимметричное (хотя и вижу я его отсюда в профиль); такой же крупный нос с горбинкой; глубоко посаженные глаза, небольшие, элегантные тонкие усики, в то же время очень густые, скорее рыжеватые, чем седые. Короче говоря, полнейшее сходство во всем, в самых мельчайших деталях, вплоть до осанки и до манеры держать прямо перед собой развернутую газету; не забыта даже моя серебряная трость с набалдашником из слоновой кости, которую мой двойник пристроил около себя так, что она оказалась зажатой между его бедром и подлокотником сплетенного из ивовых прутьев кресла.

Я делаю попытку порассуждать. Если бы я оказался во власти самого обыкновенного помутнения сознания, умственного расстройства, то есть феномена раздвоения парапсихологического порядка, сравнимого с теми явлениями, по которым стал столь замечательным специалистом в университете Гейдельберга старый профессор Ван де Реевес, то я бы почувствовал, что одновременно нахожусь на том месте, которое я, отдавая себе отчет, действительно занимаю на самом краю террасы, где неподвижно стою окаменев от изумления, и на том, где я вижу сам себя, по-хозяйски расположившегося на моем привычном утреннем наблюдательном посту и почти незаметно для окружающих опускающего газету, служащую мне ширмой, чтобы наблюдать за всем происходящим на пляже. Однако это совсем не так, не тот, как говорится, случай, так как человек, которого я там вижу, вне всяких сомнений, не я, это какой-то совершенно другой мужчина, чужой, не имеющий ко мне абсолютно никакого отношения и мне неизвестный.

Успешно преодолев вызванные головокружением рвотные позывы, волнами распространявшиеся по телу от головы до живота, и сумев почти восстановить нормальное дыхание, а также вновь заставив двигаться ноги, из которых, как мне показалось, разом отхлынула вся кровь, я двигаюсь вперед на несколько шагов, чтобы приблизиться к моему призраку, но иду не прямо, а наискосок, чтобы подойти к незнакомцу сзади, пока что еще питая неясную, безотчетную надежду на то, что сей мираж вот-вот рассеется, исчезнет, так как это не что иное, как плод галлюцинации, явившейся следствием пустого желудка или воздействия лучей палящего солнца. Увы, ничего подобного не происходит. И, оказавшись к своему двойнику ближе, я констатирую, что моя ежедневная газета, которую держат на уровне плеч две вытянутые вперед руки, и в самом деле „Глоб“, раскрытая на двойной странице, где освещаются преступления на сексуальной почве или другие происшествия, представляющие интерес подобного рода.

В самом центре левой страницы на превосходной фотографии в натуральную величину запечатлена изящная женская туфелька, небрежно брошенная на песок, элегантная, явно более подходящая для бального зала, чем для пляжа, туфелька, чья треугольная союзка вся усыпана сверкающими на солнце металлическими блестками. Нежная мягкая светлая кожа подкладки, которой туфелька отделана изнутри, под каблучком и на так называемом геленке (то есть на подъеме), вся покрыта какими-то темными пятнами, вполне возможно, что и пятнами недавно пролитой крови. Несколько капель этой жидкости брызнули на песок, и в нижнем правом углу на светлом фоне тоже виднеется темное пятно, образовавшееся в том месте, где жидкость была тотчас всосана сухим песком. Клише, разумеется, не цветное, а черно-белое. Я не очень понимаю, вернее, совсем не понимаю, почему эта фотография, сама по себе вроде бы ничем не примечательная, повергла меня в такое изумление, так сильно потрясла меня. Даже не заглянув в мой собственный экземпляр газеты, который я еще не успел раскрыть, я добрел до отеля „Лютеция“ в каком-то странном состоянии полуоторопи-полуотупения, двигаясь как лунатик.