Читаем Романески полностью

Между тем здесь тоже поднимаются высокие донные волны, они с грохотом разбиваются о берег, а в те минуты, когда прилив достигает наивысшей точки, они с неистовой силой обрушиваются на стены моего последнего убежища. Но солнце скрылось, жара спала, удовольствие ушло, исчезло, испарилось все, вплоть до того, что смолкло опасное пение сирен, словно бы тройной разрыв (океана, экватора и позорного приговора) отделили тот потерянный рай от моей сегодняшней могилы, представляющей собой полуподземный каземат, так как именно на этом берегу я теперь живу и буду жить, без сомнения, уже до самого конца, по другую сторону Атлантики, на берегу, слишком глубоко вклинившемся в приполярный склон Северного полушария, среди вечно затянутых пеленой дождей и туманов отвесных скал, где царят бесполезные тяжкие труды, горе, страдания, суровое одиночество, тревожная тишина и странное безмолвие всех бурно волнующихся стихий и природных сил, сотрясаемых великим множеством джиннов.

Кроме приобретенной по случаю кровати, напоминающей о войне, этого массивного письменного стола и еще шкафа, в комнате — единственной пригодной для жилья в помещении бывшей береговой батареи, в стародавние времена буквально прорубленной в скале и зажатой среди скал, — между этих четырех выбеленных известкой стен, выложенного гранитными плитками пола и высокого сводчатого потолка нет больше ничего, кроме тяжелого овального зеркала, чьи мрачные, цвета морской волны глубины окружены черной полосой (как бледное, слишком сильно увеличенное фото пропавшего без вести моряка) выгнутой и выпуклой рамы, поражающей своей толщиной, ибо она равна толщине планширов старинных кораблей; рама эта простая и строгая, она лишена каких бы то ни было украшений и сделана из дерева ценной породы, произрастающего за морем, в колониях, причем от долгого пребывания в соленой морской воде древесина стала еще темнее, чем древесина эбенового дерева.

При помощи одного сборщика водорослей, поддавшегося на уговоры и погрузившего зеркало на свою уже наполненную водорослями тележку (несмотря на непонятную нервозность лошади), таможенник из Порсмогера, совершавший ежедневный обход подведомственной территории, доставил домой сей на удивление тяжелый предмет, выброшенный морем на песчаный берег в месте, пользующемся довольно дурной славой, хотя известий о том, что какое-то судно где-то поблизости потерпело кораблекрушение, не было уже на протяжении многих месяцев. На следующий день, после бог весть каких ужасных ночных видений — скорее всего результата неумеренного потребления крепчайшей водки, бравый капрал (должно быть, к тому же вдоволь и даже слишком наслушавшийся накануне вечером сказок и легенд) избавился от „зеркала-призрака“ за чисто символическую сумму, ибо никто, разумеется, не желал приобрести подобное сокровище, а он сам тоже не хотел оставлять у себя эту находку хотя бы еще на день.