Читаем Романески полностью

Роль Жюстины вовсе не сводится к роли пассивного объекта сексуального желания, заплаканной жертвы, невинной овечки, отданной на заклание и предназначенной пасть под ножом палача. На протяжении различных перипетий книги, напротив, девушка выступает, проявляет себя и самоутверждается в качестве активного действующего лица: в роли сознательной и внимательной свидетельницы, пристально наблюдающей за мучениями, которым ее подвергают и которые она терпеливо сносит, а также в основном в роли — самой главной, без сомнения, в глазах писателя — рассказчицы, повествовательницы, наделенной даром слова. В гораздо большей степени, чем ее случайные мучители, бесцветные, безликие, нелепые, порой смешные, часто сменяющиеся, как говорится, «эфемерные», то есть однодневные, мимолетные, почти взаимозаменяемые, она самим фактом своего присутствия, точно в такой же мере как и своим повествованием, ведущимся по всем правилам, определяет ход развития событий и дает толкование. Антагонизм между положением Жюстины, положением вечной рабыни, подвергающейся всем возможным, мыслимым и немыслимым притеснениям и оскорблениям, и ее высокой «должностью» распорядительницы, представляет собой парадокс самого де Сада, мастера слова и хозяина своей речи, пусть и заточенного в темницу. Вот откуда и идет выражение, приписываемое маркизу: «Мадемуазель Жюстина — это я», которое, по-моему, есть нечто гораздо большее, чем каламбур.

Меня поражает еще одно противоречие, довольно основательно касающееся и меня самого: Сад сейчас в моде, «красивое» же совсем не в моде. Однако Сад любит «красивое» вне зависимости от того, чья это красота, мужская или женская, юношеская или девичья. Что касается меня, то я люблю и «красивое», и Сада; могу сказать даже больше: я, наверное, не любил бы Сада столь сильно, если бы он любил красивое чуть меньше. Определить, что понимает Сад под «красивым» в подобном контексте, довольно просто. Бесчисленные подробнейшие описания романиста, в которых его взор с наслаждением останавливается на чертах лиц, на тонких талиях, на бедрах своих юных жертв, составляют достаточно подробный, полный перечень, если угодно, каталог форм, тел, оттенков цвета кожи, выражений лиц и поз, имеющих нечто общее, вернее, приводящих к одному общему знаменателю, в результате чего можно вычленить, выявить тип красоты очень определенного рода, занимающий в системе понятий красоты свое строго определенное место: тип красоты самой что ни на есть условной, бесцветной, безобидной, красоты наименее тревожащей и возбуждающей. А так как все девушки-подростки «созданы так, чтобы быть нарисованными», то есть очень красивы, прямо-таки безупречны, все как на подбор — писаные красавицы, то подведем итог и представим в сжатом и несколько упрощенном виде их «эротический привкус», назвав имя приторно-сладкого современника маркиза — Жан-Батиста Грёза.

Несмотря на то, что девушки, обитающие в этом гареме, вроде бы обладают именами, биографиями и некоторыми подобиями характеров, там царит и правит бал чистейшая анонимность, полнейшая обезличка. Разумеется, это ни в коей мере не относится к Жюстине: истинная героиня, наделенная даром речи, причем не только даром, но и исключительным правом на высказывание, она занимает совершенно особое место, очень быстро выделившись из общей массы и избежав таким образом участи и положения марионетки, которую можно по желанию извлекать из неистощимой сокровищницы, где хранятся абсолютно одинаковые воспроизведения одной модели. Эти создания, призванные доставлять удовольствие, должны быть по мере «употребления» заменяемы своими копиями, свеженькими, невинными, девственными и мило улыбающимися. Отбор избранниц в начале «Ста двадцати дней» как раз очень хорошо показывает, насколько важно абсолютное соответствие признанной норме. Малейшее отклонение от стандарта, малейший изъян по отношению к абстрактной, отвлеченной красоте теоретической модели могли бы способствовать тому, что у рабыни появилась бы некая индивидуальность, с чем связан в свой черед весьма существенный риск, что она внезапно вознесется на недопустимую, непереносимую, непозволительную высоту, обретя достоинство и звание действующего лица.