Читаем Романески полностью

— Да. И это на самом деле очень странно. Она вела себя так, будто я был прозрачен, невидим. Кстати, говорят, что актеры, находясь на сцене, не видят сидящей в зале публики… или, возможно, взгляд ее глаз был постоянно обращен к земле, где лежал ее будущий убийца. А может быть, если она меня все же видела, она надеялась, что я вот-вот приду ей на помощь и помогу бежать, потому что я сражаюсь на стороне противника…

— Но вы этого не сделали.

— Похищение юных девушек, почти девочек-подростков, не входит в круг обязанностей боевого офицера, принимающего участие в военной кампании! — воскликнул оскорбленный в лучших чувствах белокурый ангел.

Я стал свидетелем столь странных, поразительных событий, что рассказ этот, несмотря на явные пробелы, несмотря даже на то, что кое в чем я позволил себе усомниться, все же показался мне относительно правдоподобным. Кстати, рассказ об этой кровавой драме выглядел в моих глазах гораздо более правдоподобным, чем сам факт присутствия этого красивого улана, говорящего на двух языках, столь глубоко в нашем тылу, так далеко от линии фронта, вроде бы уже стабилизировавшейся, как мне казалось, по всему участку. После довольно продолжительного молчания он добавил медленно, словно нехотя:

— Я уже встречал сегодня — очень рано поутру — эту красивую барышню в белой рубашке. Было еще почти совсем темно, но на востоке небо уже посветлело от занимающейся зари. Я тогда подумал, что вижу сильфиду, танцующую в лесной чаще. На самом же деле мы, наверное, оказались совсем рядом с хижиной, где жила малютка, потому что она собирала сухие веточки, чтобы растопить печку, вот в этой самой рубашке, босая, словно только что спрыгнула с постели… Я заблудился в лесу, да простит меня Господь за невнимание и рассеянность. И эта девушка охотно указала мне дорогу, причем по-немецки.

Я остался один. Отныне и впредь я один. Я не знаю, как долго я пребываю в одиночестве. Склонившись над водоемом, окруженным большими плоскими камнями, я всматриваюсь в зеркало воды, в темные глубины, где время от времени пробегают какие-то отблески и отсветы, словно там иногда перемещаются невидимые рыбки, образуя вокруг себя крохотные водовороты и завихрения. Глубина водоема явно превышает метр. Вполне вероятно, что в некоторых местах можно было лишь с большим трудом коснуться дна, а в других дна было не достать. Вода здесь абсолютно прозрачна, в ней не заметно ни малейших признаков тины, взвешенных частиц ила или разложившихся водорослей, и потому вся толща воды имеет изумрудный оттенок, где более, а где менее насыщенный, напоминающий про океан и про населяющие его просторы мифические создания, вроде русалок и наяд. Когда я опускаю в эту прозрачную воду руку, мне кажется, что вода просто ледяная.

На самом дне отчетливо видна на фоне округлых, обкатанных камешков женская туфелька на высоком, тонком, словно гвоздик, каблучке, именуемом шпилькой, туфелька очень маленького размера, из-за эффекта преломления солнечных лучей кажущаяся неправдоподобно, невероятно крохотной. Треугольная союзка усыпана мельчайшими голубыми блестками, и они отсвечивают металлическим оттенком чешуи в полумраке этих глубин, сравнимом с полумраком бездонной океанической впадины; эта туфелька выглядит так, словно ее потеряла после бала ужасно уставшая от танцев девушка, пожелав (во сне? или в мечтах?) охладить свои разгоряченные ножки в прохладе потока.

На другом берегу водоема, прямо напротив меня, цветет, вернее расцветает у самой кромки воды, дикая глоксиния (возможно, gloxinia marginalis), чьи элегантные соцветия, прямые и стройные, возвышаются над розеткой из широких жестких кожистых темно-зеленых листьев с тонкими прожилками и зубчатыми краями; соцветия эти украшены восхитительными ослепительно-белыми колокольчиками, расположенными друг над другом на протяжении сантиметров пятнадцати — двадцати в верхней части цветоносного стебелька, и таким образом все соцветие напоминает некий гигантский ландыш, но гораздо более грациозный и изящный, чем ландыш наших лесов, или тот девственный эндимион, чье название происходит от имени юноши-охотника, в которого когда-то влюбилась Селена.

Уже в который раз я отвожу взгляд от загадочного символистского полотна, что возвышается и властно царит над моим огромным письменным столом, и обращаю его вниз, чтобы вновь вернуться к разбросанным передо мной черновикам.