Читаем ROMA IV полностью

Она тосковала по губам Гая. Во снах он целовал ей грудь - нежно-нежно, и поцелуи держались на коже, как упавшие лепестки. И надо же всегда просыпаться ровно за миг до того, как он должен был взять ее! Доходят ведь другие женщины во сне до конца - снись им живой, усопший или вовсе выдуманный любовник. Но на Красса она не держала зла. Он был воистину достойным врагом - словно из древней трагедии. Однако в древних трагедиях не убивают императоров за шутейные пикники под восковыми головами, и не принуждают мужчин платить собой за жизнь сына.

Гай уже девять месяцев как убит - много раньше, чем полагалось бы по исторической правде. А убийца сидит на ковре у ее ног. "Хреновый же из меня Калигула...".

- Слушай, Корнелий... Давай уже спать.

Он потерянно потянул за челку парик - тот слез, взъерошив стриженные волосы. Застежки не давались, острыми завитками въедаясь в потные пальцы.

- Морду смой...

Знать бы, где Саркис. Знать бы, что в когортах. И тогда - перину ей в глотку. Аврелия Мессалина Калигула, будь ей пусто.

- Что ты злишься? На себя дуйся, не на меня.

Оказывается, он стоял у ложа, одеревенев перекошенным лицом.

- За той вон дверью умывальная. Вода должна быть согрета.

Итак, он не исполнил ни одной ее прихоти, кроме того, что позволил разодеть и размалевать себя, как... куртизана (вот, кстати, и слово нашлось) - и то потом пришлось все снять и смыть, когда ей надоело. Стало быть, все-таки, две прихоти.

- Корнелий, выпустишь всю воду из резервуара, до утра не будет.

Он с постыдной поспешностью выскочил из умывальной, хотя вода из пасти серебряного дельфинчика уже не шла - вентиль он бережливо прикрутил, едва убедился, что лицо чисто.

Она же в умывальной задержалась надолго - ванну принимала, что ли? Зайти туда, схватить ее за волосы, голову под воду. Неужто не хватит сил? духу? Силы наверняка были, но пока он собирался с духом, она вышла, тряся мокрой головой и волоча по коврам вышитый меандрами край банной пелены.

И что? - он вот так и проспит у нее под боком всю ночь?

Так и проспал. И вторую ночь. И третью. А по утрам покорно подставлял голову парикмахерам и румянщикам - те, как нарочно, обращались с ним, словно с куклой: терли, дергали, трясли. Аврелия где-то наводила красоту сама: вставая позже него, она всегда появлялась к утренней трапезе одетой, и больше не изображала Калигулу.

Ибо Калигула день ото дня проступал в ней сам по себе. Вернее, рос в ней, пожирая ее самое.

Так, на третий день конкубината, Корнелий вместе с ней следил с балкона, как рабы, растянувшись цепочками по Садам, замазывали варом щели в укрывающих статуи коробах: "Чтоб бедняжкам не было зябко" - объяснила Аврелия, кривя губы. Она явно наслаждалась творящейся нелепицей, а Корнелий смятенно думал, что изведенный чан вара, хвала Богам - не самое разорительное безумство из предстоящих. Что там должно быть, согласно хроникам? Конь в Сенате? Галера любви - лупанарий для сенаторских жен? (А хорошо, что у него нет жены!) Самоходная махина для отсечения голов, на пути которой по ключицы зарывают в землю приговоренных?

Но стоило кривой ухмылке соскользнуть с ее губ, как его охватывала оторопь - неужто молчаливая умная варварка учинит все это? И казалось возможным попросить о свидании с сыном. И даже о том, чтобы перед свиданием смыть с себя проклятую краску. И почему-то даже лезло в голову, что нужно ее бы приголубить, хоть приобнять за нахохленные плечи - не по супружески, так по отцовски, по братски - чутье подсказывало, что объятия рабов не греют. А заемная ласка куртизана? А?

Ведь ночами они спали, отвернувшись друг от друга, и раскатившись к краям ложа. Аврелия больше не раздевалась напоказ. И Корнелий порой был готов думать, что ей неловко за свою выдумку с конкубинатом. Но потом она начинала кривить рот, щурить глаза, и ее хотелось убить.

Чем смотреть на эти злосчастные Сады, лучше думать о сыне - больно, но отрадно.

Саркис - единственная кровинка - пошел не в его породу. От этого больно вдвойне, больше, до смертной сладости больно видеть его тишайшую никчемность. Он даже не пишет стихов. Как эта дикарка смела думать, что Саркис мог быть там с кинжалом!! Он, Корнелий, мог!! Другие юноши - могли. И были. И разили, в темноте раня друг друга в руки. Саркис - нет. Он даже не знал.

Но в итоге Гай сражен напрасно, а Саркис - в темнице. За его, Корнелия, слепоту.

Тонкие и пушистые, отпущенные до лопаток по старинной эллинской моде волосы. Тонко очерченные, так редко размыкающиеся губы. Фиалковые глаза. Однажды на невольничьем рынке четырнадцатилетний Саркис приблизился к ладной темноволосой девице (у Корнелия даже мелькнула тогда мысль ее купить - отрок уже входит в возраст), и та шарахнулась от него с пронзительным "Альви! альви!". Торговец смог ее унять, только накинув ей на голову мешок, а удивленным отцу и сыну объяснил, что девушка приняла Саркиса за какого-то своего духа, чрезвычайно могущественного и недоброго. Саркис тогда смеялся.