Читаем ROMA IV полностью

Издалека, из белизны зазвякал колокол, где-то еще дальше отозвался другой - это звали к обедне городские церкви, а здесь, в Садах, подходило время обеда, потому что ни она, Аврелия, ни покойный Гай никаким Богам не молились.

Она ела одна, в глухой мозаичной ротонде, где топили с утра до вечера, и где развешанные на каждом пилястре бездымные светочи не оставляли места теням. Настенные мозаики изображали знойный сад, и не к столу вспомнилось, как они с Гаем, нарядившись ассирийцами, пробовали первый виноград, наперегонки объедая кисти. Она глотала раскушенные ягоды прямо с косточкой. Гай, придерживая ладонью накладную плоеную бороду, выплевывал косточки по десять сразу в мелкий бассейн, и хохотал над рыбами, дерущимися из-за каждого семечка. А над столом на хвостатом копье торчала восковая голова. Срез шеи был вымаран свиной кровью и мухи, густо звеня, толклись по древку там, где были потеки.

Явились Красс и сын его, нежный юноша Саркис.

Гай сразу распустил шнурки накладной бороды, спихнул с головы тиару, и, рыжий, бледный, с зеленоватой тенью листвы на щеках и веках, протянул Саркису гроздь винограда, угощая и одновременно приглашая присесть по-свойски в изножье ложа. Корнелий чуть вздрогнул. Будущему тирану полагалось также быть мужеложцем.

Неловко приняв из рук императора тяжелую кисть, Саркис двумя пальцами оторвал ягодку. Перехватив его хрупкое запястье, император потянул руку с виноградом к себе, отщипнул с кисти виноградину влажными от зноя губами, бесстыдно при этом облизавшись, и подмигнув жене. Корнелий вздрогнул сильнее. Саркис покраснел, отвел глаза сперва на отца, потом, не дождавшись ободряющего взора, глянул вверх, увидел голову, замер; посерел, уронил виноград Гаю на тунику, зажав рот, метнулся к бассейну... Рыбы неистово засновали в рвотной мути, изо всех сил разевая рты. Гай зашелся от смеха, не слушая, о чем спрашивает его Корнелий. А Корнелий спрашивал, чья же голова, и ушел, не дождавшись ответа, крепко держа под локоть любимого сына...

Наверное, после этого Корнелий и решился убить императора.

Теперь зато они сидят в свое удовольствие в Сенате, не опасаясь, что однажды Гай или кто другой предложит им в коллеги льва, страуса или коня; велеречиво распинаются на пирах, смахивая с губ узкие лепестки фиалок, и гладя оказавшихся под рукой рабынек; очищаются душой и телом в термах... А ей в заснеженные сады под охраной четырех солдат присылают на апробацию хорошо взвешенные решения. Очень удобно: власть в руках, императрица на месте - ни один демагог не обвинит в олигархии, и возможный тиран Гай загодя гигиенично убит.

Серо-желтые шальные глаза Гая были, конечно, глазами безумца - тогда, когда, поймав ее за локоть, он попросил "Дай мне Луну!", а она, пьяная, непочтительно спросила "Чего-чего тебе дать?" "Я хочу Луну!" - звонко повторил Гай, и она, словно что-то вспомнив, сказала "сейчас" и зачерпнула тазом из лужи... И никакой не таз для подмывания это был, просто медная миска широкая, она ее подобрала по дороге. Всю ночь он ловил руками зыбкую Луну, и лунные брызги разлетались с пальцев, а она сидела рядом, ожидая, чем все кончится. "Такая она и должна быть, а?" - спрашивал он несколько раз, не нуждаясь в ответе... К утру Луна ушла. На свету его темные волосы стали рыжими, а в серо-желтых глазах не осталось ни тени безумия - они стали ясные, и красивые, особенно в прищуре.

- Говорят, у меня зеленые глаза, это правда? - спросил он, устроившись на траве возле таза с опустевшей водой.

- Нет.

- Вот и я думаю, чего они все так говорят. Они же у меня цвета песка, да?

- Да.

- А ты кто?

- Да как тебе сказать...

Она тогда так и не нашлась, что о себе сказать, и он молча составил о ней какое-то мнение, которое сохранил до самой своей смерти, последовавшей ровно через шесть лет после той ночи в обществе таза с луной.

Ей было бы интересно знать, что он о ней думает, но тогда она не спрашивала, а сейчас не у кого.

В дверях возник незван-непрошен невольник. Рот у Аврелии был набит кроличьим мясом, и она невольно чавкнула, полюбопытствовав:

- Тебе чего?

- Лицедеи прибыли, госпожа.

Этих лицедеев так и не дождался Гай. Труппа Отуса сторонилась столицы, выступая по имперским захолустьям. Гай звал их. Отус медлил, оставляя зов без ответа. Теперь он прибыл, чтобы никогда не узнать год назад убитого Гая, и сыграть для его вдовы новую трагедию "Калигула", сочиненную одним вольноотпущенником-галлом, который в бытность свою рабом служил живой книгой своему господину.

- Я ловлю себя на том, что совершенно не хочу Луну.

Аврелия пировала один на один с Отусом - толстым, крашеным, еще в гриме после представления, педерастом, естественно.

- Ну и что же? - рассеянно отозвался он.

- Я, императрица.

- Вы, верно, не обойдетесь Луной, госпожа.

- Возможно, - Аврелия запустила пальцы в свой густой рыжий парик - она тоже оставалась в костюме и гриме, - Как вам Калигула?