Возле Баязида никого из его приспешников не было. Он был один среди вернейших сторонников Лжемустафы. Но что такое верность? Разве у нее нет границ? Она кончается на берегу тех рек, в которых течет кровь и нигде ни одного моста. К тому же и сам Лжемустафа не мог полагаться даже на своих самых приближенных. На нем была стальная кольчуга, на голове стальной шлем, стальными пластинками были прикрыты уши, шея, на коленях, на локтях и на плечах плотные медные латы — нигде ни малейшей полоски кожи, ни единой щелочки, через которую можно было бы прорубиться мечом. Кому же верил этот человек?

— Ты так и спишь? — спросил Баязид.

— А что? — спокойно ответил тот. — Предосторожность, пока не сяду на трон в Стамбуле.

— Ты же хотел разделить со мною царство?

— Хотел.

— Тогда как же Стамбул?

— Стамбул останется столицей Румелии. Тебе — все, что по ту сторону Босфора.

— Мне Стамбул ни к чему. Люблю Бурсу. Ешиль Бурса — Зеленая Бурса! Что может быть прекраснее на свете?

Баязид примерялся к оленю. Выбрал самый сочный кусок. Кажется, там, где бугрятся шейные мышцы. Взялся за истертую ручку охотничьего ножа, опробовал лезвие. Острое, словно мост, по которому души правоверных должны попадать в рай. Искоса взглянул на самозванца, и в свете костра сверкнула у того узенькая полоска кожи под подбородком, между кольчугой и защитной сеткой шлема.

— А слыхал ли ты, — примеряясь к оленьему седлу, медленно промолвил Баязид, — слыхал ли ты, как когда-то Пир Султан Абдал поднял восстание крестьян против падишаха Сулеймана, объединившись с кызылбашами, и за это был повешен в Сивасе? Или о том, как когда-то очень давно самозваный сын сельджукского султана Кей Кавуса Лжесиявуш поднял бунт в Мунке?

— При чем тут Лжесиявуш?

— Его поймали, живьем содрали с него кожу, набили соломой и возили по городам для острастки. Так бывает со всеми самозванцами.

Сказав это, Баязид вонзил Лжемустафе нож в горло, тот захрипел, заклокотал кровью и повалился прямо в костер.

— Я султанский сын Баязид! — крикнул шах-заде. — А это презренный самозванец, обманувший всех вас!

И, рванув свой халат, он показал им свой золотой панцирь. Но золото не ослепило этих людей, их поразила смерть того, за кем они шли, кому верили. Теперь он был мертв, и они стали беспомощными, как дети.

Молча расходились по своим горам, а Баязид, отослав султану голову самозванца, поехал в Эдирне ждать помилования из Стамбула. Вместо помилования ему определили Амасию.

Чтобы хоть немного утешить своего любимого сына, Роксолана написала Баязиду, что Амасия славится своими яблоками. Могла бы еще добавить: и смертями.

Вспоминала название этого далекого города с содроганием. Почему Баязид не остался в Рогатине, когда посылала его туда совсем еще юным? И почему не послала его с Гасаном снова в свою землю? Может, затерялся бы там, как Гасан, о котором нет никаких вестей вот уже три лета.

ДНЕПР

А Гасан лежал у днепровского берега (может, у самой днепровской воды?), и красное солнце, садившееся над камышами, печально освещало его лицо, его кровь.

Воды Днепра текли мимо него к морю, не вытекая, плыла вода, плыла земля, и Гасан тоже плыл медленно и неустанно, и казалось, что сидит рядом с дьяком Матвеем Ивановичем на лавке, покрытой красным московским сукном, а их тяжара выплывает на вольные воды и весла играют в солнечных лучах, и молодые лодочники, поснимав свои стеганые ватные кафтаны, оставшись в одних сорочках, дружно напевают:

Земля родная! Вижу тебя, щедрую и цветущую, вижу степи твои широкие и реки, полные покоя и грусти, вижу твои лебединые рассветы после ночи, и леса, трепещущие, словно крылья птиц, и небо высокое, будто улыбка моей матери, которой я не знаю.

Потерял счет дням и месяцам: то у короля польского, то у московского царя, среди снегов и морозов. Вспоминает ли еще о нем та несчастная вельможная женщина, которая послала его в этот далекий путь?

У короля он так ничего и не высидел. Может, ему и верили, но все его просьбы, уговоры оставляли без внимания, отделываясь лишь почтительными улыбками. Уже три года султан воюет с шахом и изнурен до предела? Скоро все народы вздохнут с облегчением. Не хочет ли пан посол принять участие в охоте на зубра? Это же такое редкостное развлечение! Империя ослаблена? Стамбул без войска, окраинные санджаки растеряны и напуганы? Это было бы весьма полезно для христианского мира. А не хочет ли пан посол осуществить небольшое путешествие в имение их первого архибискупа? После этого путешествия ему было бы о чем рассказать в Стамбуле.

Так с ним обращались. Могли держать хотя бы и до скончания века, а он терзался душой и со страхом думал: что же привезет той, которая его послала? Счел бы за благо не возвращаться никогда, чем снова предстать пред нею с пустыми руками и с пустыми словами.