Читаем Роковые яйца полностью

Роковые яйца

Actually everyone spoke to Persikov either with respect and awe, or with an affectionate laugh, as if addressing a silly, although very important child.	С Персиковым все вообще разговаривали или с почтением и ужасом, или же ласково усмехаясь, как маленькому, хоть и крупному ребенку.
"It goes faster," Persikov said, after which the resonant bass on the telephone said:	- Он быстрее ходит, - ответил Персиков, после чего звучный басок в телефон ответил:
"Well, as you like."	- Ну, как хотите.
Another week passed, during which Persikov withdrew increasingly from the subsiding fowl problems to immerse himself entirely in the study of the ray.	Прошла еще неделя, причем Персиков, все более отдаляясь от затихающих куриных вопросов, всецело погрузился в изучение луча.
His head became light, somehow transparent and weightless, from the sleepless nights and exhaustion.	Голова его от бессонных ночей и переутомления стала светла, как бы прозрачна и легка.
The red rims never left his eyes now, and almost every night was spent at the Institute. Once he abandoned his zoological refuge to read a paper on his ray and its action on the ovule in the huge hall of the Central Commission for Improving the Living Conditions of Scientists in Prechistenka.	Красные кольца не сходили теперь с его глаз, и почти всякую ночь Персиков ночевал в институте... Один раз он покинул зоологическое прибежище, чтобы в громадном зале Цекубу на Пречистенке сделать доклад о своем луче и о действии его на яйцеклетку.
This was a great triumph for the eccentric zoologist.	Это был гигантский триумф зоолога-чудака.
The applause in the hall made the plaster flake off the ceiling, while the hissing arc lamps lit up the black dinner jackets of club-members and the white dresses of their ladies.	В колонном зале от всплеска рук что-то сыпалось и рушилось с потолков и шипящие дуговые трубки заливали светом черные смокинги цекубистов и белые платья женщин.
On the stage, next to the rostrum, a clammy grey frog the size of a cat sat breathing heavily in a dish on a glass table.	На эстраде, рядом с кафедрой, сидела на стеклянном столе, тяжко дыша и серея, на блюде влажная лягушка величиною с кошку.
Notes were thrown onto the stage.	На эстраду бросали записки.
They included seven love letters, which Persikov tore^up.	В числе их было семь любовных, и их Персиков разорвал.
The club president had great difficulty persuading him onto the platform.	Его силой вытаскивал на эстраду представитель Цекубу, чтобы кланяться.
Persikov bowed angrily. His hands were wet with sweat and his black tie was somewhere behind his left ear, instead of under his chin.	Персиков кланялся раздраженно, руки у него были потные, мокрые, и черный галстук сидел не под подбородком, а за левым ухом.
Before him in a breathing haze were hundreds of yellow faces and white male chests, when suddenly the yellow holster of a pistol flashed past and vanished behind a white column.	Перед ним в дыхании и в тумане были сотни желтых лиц и мужских белых грудей, и вдруг желтая кобура пистолета мелькнула и пропала где-то за белой колонной.
Persikov noticed it vaguely and then forgot about it.	Персиков ее смутно заметил и забыл.
But after the lecture, as he was walking down the red carpet of the staircase, he suddenly felt unwell.	Но, уезжая после доклада, спускаясь по малиновому ковру лестницы, он вдруг почувствовал себя нехорошо.
For a second the bright chandelier in the vestibule clouded and Persikov came over dizzy and slightly queasy. He seemed to smell burning and feel hot, sticky blood running down his neck... With a trembling hand the Professor clutched the banisters.	На миг заслонило черным яркую люстру в вестибюле, и Персикову стало смутно, тошновато... Ему почудилась гарь, показалось, что кровь течет у него липко и жарко по шее... И дрожащею рукой схватился профессор за перила.