В окна еще были вставлены двойные зимние рамы, от духоты разболелась голова. Проводив взбудораженных гостей, Пестель прошел в гостиную, где сегодня не топили печку, и прислонился лбом к холодному стеклу. Завтра почтовый день, нужно будет встать пораньше и написать письмо родителям.

Пока ему нечем их обрадовать. На ходатайство Витгенштейна о назначении подполковника Пестеля командиром Томского полка с присвоением ему чина полковника царь ответил отказом, усомнившись в хорошем знании Павлом пехотной службы, и рекомендовал прежде определить его в полк под начало другого полковника. Пестель проглотил обиду и выразил свое согласие: пусть так, дело важнее. Две недели назад Витгенштейн составил представление о его переводе тем же чином из Мариупольского гусарского в Смоленский драгунский. Император по-прежнему в Лайбахе, где решается вопрос о будущем устройстве Неаполитанского королевства; как долго придется ждать ответа – неизвестно.

Отец терзается, усматривая препятствие для быстрой карьеры старшего сына в самом себе. Опала подкосила его; к тому же на него повесили долг в двести тысяч рублей. Он чувствует себя виновником несчастий всей семьи, хотя это не так. Матушка первая старается его ободрить; отец не слышал от нее ни слова упрека, и высший свет она покинула без всякого сожаления. Брат Борис все служит секретарем в канцелярии министра финансов, его начальник хлопочет о его производстве в коллежские советники. Волó пока еще в гвардии, ротмистр Кавалергардского полка. Над ним, правда, сгустились тучи после семеновской истории, когда его, вместе с полковниками Шереметевым и Корсаковым, записали в число «главных болтунов», но выгнали одного только Корсакова, придравшись к пустякам. Брат Александр после отцовской отставки вернулся в армию, но в этом виноват исключительно он сам: не желал ни служить, ни учиться, усвоил в гвардии лишь дурные манеры записных мотов, картежников и волокит, не бывал в хорошем обществе и не умел даже правильно писать ни на каком языке. Родителей тревожит будущность Сонюшки, которой пошел уже одиннадцатый год. Она умненькая, добрая девочка, очень любит старшего братца, хотя и редко видится с ним (может, потому и любит, что почти не знает его), но сможет ли она сделать хорошую партию? В приданое за ней дадут только деревеньку Васильево в двадцать девять дворов, в Смоленской губернии. Отец хочет уехать туда, но в усадьбе пока еще нельзя жить, ее не отстроили после войны. Ничего, к тому времени, как Сонюшка войдет в возраст, все еще, глядишь, и переменится…

Как тяжко, что нельзя поделиться своими мыслями, планами и надеждами ни с кем из родных! Воло, конечно же, все понял бы и, возможно, посоветовал бы что-нибудь дельное, но его лучше не впутывать в тайное общество: если с Павлом что-нибудь случится, Владимир останется опорой семьи – не взваливать же все заботы на одноногого Бориса… Матушка, кажется, о чем-то догадывается. Не зря в своих письмах она старается доказать, что мира не переделать, думать иначе способны только честолюбцы, творить добро можно и на том месте, на которое ты поставлен Провидением. Истории известно немало примеров, когда восстание против жестокостей и злоупотреблений приводило к еще худшим преступлениям и страданиям рода человеческого. «Какой-нибудь гений, – писала она, – принимает сторону слабого против сильного. Тогда убийства бывают ужасны: слабый становится сильным, дух мщения присоединяется к неумению власти; вожди партий в раздоре, один из них захватывает власть, железный жезл прекращает анархию, и через некоторое время власть (по самой натуре своей) попадает в руки одного или немногих, и вся комедия начинает разыгрываться снова, но только другими действующими лицами». Ах, матушка! Она пронзает мыслью толщу эпох и беспредельность Вселенной! Но Павел вовсе не склонен смеяться над нею. Она права. Однако в его силах сделать так, чтобы ее пророчества не сбылись.

<p>Глава девятая</p>

Люди брели из последних сил – изнемогшие, с остекленевшим взглядом, опираясь на палку и с трудом переставляя ноги в чунях. Некоторые падали и оставались лежать; на обочинах встречались занесенные снегом темные бугорки. В последний раз такое здесь видели при отступлении французов и в первые послевоенные месяцы. Длинные вереницы нищих, обмотанных всяким тряпьем, тащились по всем дорогам. Вслед обгонявшей их повозке летело многоголосое: «Христа ради!»

У постоялого двора при въезде в Рославль повозка остановилась; денщик Фонвизина потащил в комнату тяжелый мешок, слуга Якушкина махал рукой нищим, чтобы шли туда, показывая им медную монету.