Читаем Роковое время полностью

По пути из Тульчина Орлов уступил просьбе Киселева и заехал с ним на пару дней в Немиров, где проводили зиму дамы Потоцкие. Sophie тверда в своей решимости, и Павел готов для нее на все. В Киеве Катенька сказала Орлову, что согласна стать его женой, дело за ее родителями. Что ж, он свое слово сдержит.

* * *

Особняк Фонвизиных чудом уцелел во время пожара, когда на противоположной стороне улицы сгорели все дома и лавки. Зато теперь на крутом спуске к Неглинной у Рождественского монастыря наконец-то разбили бульвар, как мечталось еще императрице Екатерине. Якушкин и Граббе явились в Москву первыми и поселились под гостеприимной кровлей, наслаждаясь воздухом Первопрестольной и дружеской беседой. Мишель Фонвизин с августа «состоял по армии»; его младший брат Иван подал прошение об отставке и ждал со дня на день приказа, который освободит его от службы: он собирался жениться. Со своими пышными бакенбардами, высоким лбом и от природы вьющимися волосами вид он имел самый романтический. Вскоре к ним присоединился Иван Бурцов.

Осенью в Тульчине, когда Якушкин объявил офицерам, собравшимся у Пестеля, о январском съезде в Москве для внесения изменений в Устав Союза Благоденствия, Пестель сразу вызвался ехать депутатом, но Бурцов возразил, что это крайне неосторожно. У Пестеля нет в Москве ни родных, ни какого-нибудь особенного дела; попросив об отпуске, он может навлечь на себя подозрения начальства, а то и московской полиции, тогда как сам Бурцов и Николай Комаров уже исходатайствовали себе отпуск в Москву по личным делам. Павлу, однако, очень хотелось поехать, но многие другие стали ему доказывать, что в его присутствии не будет необходимости, ведь два депутата уже есть. В конце концов, он принужден был согласиться с общим мнением, тем более что Витгенштейн собирался хлопотать о его назначении командиром Томского пехотного полка, уезжать было бы неразумно. Якушкин тогда промолчал, потому что Бурцов еще прежде уверил его, что Пестель испортит все дело своими резкими мнениями и упорством. Не полагаясь, впрочем, единственно на слова Бурцова, Якушкин поговорил с самим Пестелем – разумеется, не о поездке и не о разногласиях в Тульчине, а просто как давний товарищ. Павел прочел ему отрывки из своей «Русской правды»: об устройстве округов, уездов и волостей, а также о преобразовании Нижегородской губернии, расположенной в средине России, в столичный удел, где будет пребывать Верховное правление, с переименованием Нижнего Новгорода во Владимир в память Крестителя Руси (нынешний же Владимир можно будет назвать Клязьминым). Он был слишком осторожен, чтобы прочесть что-нибудь другое, и все же Якушкин понял из их разговора, что в республике, которую затевает Пестель, исполнительная власть превзошла бы по своему могуществу самодержавного царя. Это мало вязалось с его собственными представлениями о республике, составившимися при чтении Тита Ливия…

Николай Тургенев и Федор Глинка привезли из Петербурга тревожные вести: правительству известно о предстоящем съезде; Васильчиков учредил в гвардии тайную полицию и не жалеет для нее денег. Похоже, он уже и сам не рад, поскольку жадность побуждает агентов выдумывать то, чего не было, однако имена членов Коренной управы ему известны, это совершенно точно.

Во время вечерних разговоров в гостиной при свечах лицо Тургенева казалось белой античной маской. Он напуган, это бросалось в глаза. Им овладел страх рационального человека перед иррациональным – непредсказуемым, необъяснимым. Так чувствует себя тот, на чьих глазах кого-нибудь убило молнией внутри дома, где есть громоотвод.

Полковника Шварца будут судить; все общество порицает его, считая единственным виновником несчастья с Семеновским полком, даже императрица Елизавета Алексеевна не скрывает своего возмущения, и все же целый батальон по-прежнему в крепости, с него тоже взыщут, весь полк наказан! Все офицеры, даже те, кто был в отпуску и ни к чему не причастен, переведены в армию – в те губернии, где есть имения у них самих или их родни. В казармах остались только солдатские жены и дети, которые по весне последуют за своими мужьями и отцами; тех же погнали пешком зимой за сотни верст! В народе к ним сочувствие невероятное: люди жертвовали им деньги по доброй воле, со слезами приходили проводить в дальнюю дорогу, благословляли… Выходит, vox populi[56] ничего не значит? Зато худшие опасения начальства не оправдались: другие гвардейские полки не восстали. Более того, они довольны, что после семеновской истории служить стало легче, если и наказывают, то дают не больше десяти лозанов, лишь бы молчали, – и молчат! Своя рубашка ближе к телу… Поиски автора прокламаций между тем продолжаются, при этом Каразин, которого Милорадович прямо назвал виновником беспорядков, второй месяц сидит в Шлиссельбурге, а с него еще даже не сняли допрос! Как это понимать?