Бенкендорф дал шпоры коню и умчался. Растерянно оглядевшись вокруг, Муравьев вдруг увидел Вадковского.

– Иван Федорович! – обрадовался он. – Победа?

Полковник покачал головой.

– Я просил, умолял, доказывал, что единственный способ унять беспорядки – выпустить первую роту из крепости. Он отказал.

«Он» – это Бенкендорф?..

Второй и третий батальоны начали кое-как строиться, повинуясь командам Яфимовича и Обрескова, но люди из первого батальона мешались среди них, не давая становиться в линии; полк снова сбился в кучу.

– Потемкин! Потемкин! – пронеслось над ней, и ликующее «ура!» вырвалось разом из сотни глоток.

Потемкина окружили, обнажили головы, простирали к нему руки, просили со слезами вернуться в полк, обещая служить без всякого жалованья, лишь бы под его командой. Растроганный Яков Алексеевич мог только повторять: «Ребята! Ребята! Вы знаете: я покóрен государю, а вы будьте покорны своим начальникам».

– Мне стыдно смотреть на вас! – гневно воскликнул еще один подъехавший всадник. Муравьев узнал генерала Закревского из Главного штаба.

– А нам ни на кого смотреть не стыдно! – отвечал ему солдат, выступив вперед.

Тухачевский легонько ахнул. Это был ветеран из его роты, принявший в сражениях пятнадцать ран. Если генерал сейчас спросит его имя… Но Закревский не спросил.

– Если вы продолжите выказывать неповиновение, с вами поступят как с преступниками! – громко возвестил он. – Сюда идет конногвардейский полк! И еще шесть пушек!

– Мы под Бородином и не шесть видали, – мрачно сказал кто-то из толпы.

Громкое цоканье множества подков по булыжникам восстановило тишину – приехал генерал Васильчиков со своими адъютантами. Напрягая из последних сил свой сорванный голос, он обратился к батальонам, темневшим смутной массой в предрассветной мгле:

– Солдаты! Мне донесли, что вы требуете освобождения из крепости первой гренадерской роты. Это невозможно! Рота его величества ослушанием и своевольством сделалась виновною, я арестовал ее и велел предать суду! До высочайшаго разрешения ее нельзя освободить ни под каким видом ни от суда, ни от ареста! Ваши командиры говорили вам об этом, но вы их не слушали и сделались виновны сами! Я приказываю вам самим идти тотчас под арест!

Наступившее молчание было похоже на немой вопль. Потом кто-то сказал:

– Где голова, там и ноги.

Людская масса зашевелилась, упорядочиваясь, утрамбовываясь; из нее сама собой вылепилась колонна и потекла с площади к Фонтанке.

Перед Обуховым мостом свернули на мощеную набережную, пустынную в этот ранний час. По каменным ступеням от реки поднимался мужик с коромыслом. Ведра полные! Мужик остановился, раскрыв рот, – эва, сколько их! Другой, пристроившийся у гранитного столбика с удочкой, тоже смотрел на проходившие мимо батальоны, забыв про ловлю. Грохот ног по мостовой отзывался эхом от водной глади и от спящих каменных громад: ать-два! Ать-два! Шли, как один человек.

– Куда вы? – крикнул круглощекий барин в батистовой сорочке, с опухшими со сна глазами, по пояс высунувшись в окно третьего этажа.

– В крепость, – отвечали ему.

– Зачем?

– Под арест.

– За что?

– За Шварца.

<p>Глава шестая</p>

Зарывшись колесами в снежную слякоть, коляска остановилась возле арки во флигеле большого трехэтажного дома на набережной Фонтанки, с четырехколонным портиком по центру. Приехавший в ней офицер прошел через полураскрытые ворота во двор, подергал ручку звонка у парадной, спросил у швейцара, дома ли господа Тургеневы, услышал: «Точно так-с, пожалуйте», сбросил ему на руки тяжелую шинель с пелериной и стал подниматься по мраморной лестнице, сняв с головы свой «веллингтон» и сунув его под мышку. Слуга проводил его в гостиную, куда тотчас вышли хозяева, а сам удалился, плотно притворив двери.

– Господа, у нас начинается революция, – объявил Федор Глинка.

Не дожидаясь ответа, он расстегнул мундир, достал из-за пазухи несколько измятых листков, исписанных крупным почерком, и положил на круглый столик из красного дерева, сверкавший полированной крышкой. Александр Тургенев поспешно схватил их, нацепил круглые очки и стал читать, отойдя к окну; Николай опустился на канапе с потертой голубой обивкой, по спинке которого скакали греческие колесницы. По его лицу было видно, что он не верит в возможность скорых и глубоких перемен. Глинке он указал рукой на полукруглое кресло, но тот остался стоять, заложив руки за спину.

– Кто это писал? – воскликнул Александр, оторвавшись от листков.

– Один солдат Преображенского полка принес это в полицию; сказал, что нашел во дворе казармы.