Новгородская губерния – не Киевская: в сентябре дожди зарядили, в октябре уж морозы ударили, а в ноябре реки сковало льдом в четверть аршина. Что это за жизнь! Тут все одно – что служить, что в воду. Так, почитай, и вышло.

На Питьбу нагнали лесу в плотах и заставили солдат выгружать его на берег, чтобы по весне не унесло половодьем. Легко сказать! Сами-тко полезайте в студеную воду, от которой из груди дух вон! Солдат еще до морозов десятками увозили в госпиталь в Новгород, офицеры все кашляют, точно по-собачьи брешут, горло ободрано, в груди печет… Сказали: выгрузите лес – отпустим батальон на зимние квартиры в село Кончанское, вотчину князя Суворова, который ныне обретается за границей для обучения разным наукам.

Что делать? Терпеть. Плетью обуха не перебить.

Прапорщик Рудыковский стоит у костра, обмотавшись поверх шинели одеялом, и не может согреться. Он слаб, точно младенец; ноги дрожат, сердце колотится, вызывая дурноту. Андрей ловит ртом морозный воздух – и заходится кашлем, морщась от рези в груди и сплевывая бурую мокрóту. Тут же, дробно стуча зубами, натягивают панталоны посиневшие солдаты, только что вылезшие из реки с очередным бревном, кутаются в шинели, суют онемевшие пятки прямо в огонь, не чувствуя боли. Те, кто должен их сменить, мнутся рядом. «Живее, братцы!» – сипло молит их Рудыковский. Выполнят его люди положенный урок – он сменится с дежурства, сможет пойти в свой балаган, лечь на топчан, закрыть глаза… Солдаты покорно снимают порты, берут топоры и веревки, лезут в воду…

<p>Эпилог</p>

Шум стоял такой, что закладывало уши. Калле-де-Толедо, объединявшая три мадридских рынка, всегда бурлила народом с раннего утра, но сегодня здесь было и вовсе не протолкнуться: конные французские драгуны угрожающе замахивались саблями, чтобы проложить дорогу монахам в клобуках, шествовавшим с огромным распятием, и городским чиновникам, вслед за которыми серый осел тащил «позорный возок» с приговоренным.

Из плетеного возка (большой корзины) торчали голова и плечи еще не старого, но уже совершенно седого мужчины, только усы и брови остались черными. Лицо его пожелтело, щеки ввалились, лоб и скулы покрывали ссадины, на запястьях рук – следы от кандалов, стерших кожу до крови. Лучше всего возок был виден из окон верхних этажей и с балкончиков, грозивших обвалиться под тяжестью людей. Проклятия и вопли брызгавшие слюной мадридцы посылали чаще наугад, потрясая вздернутыми кулаками.

Осужденный поводил вокруг бессмысленным взглядом. Когда его провозили мимо величественного собора Святого Исидора с пилястрами и решетками в арках, он как будто вспомнил о чем-то, наморщил лоб от мучительной думы. К нему протиснулся священник в ермолке, ткнул латунный крест прямо в губы; узник отшатнулся. «Ааа!» – тотчас взревела толпа, с новой силой напирая на конвой. В осужденного плевали, тянулись руками, пытаясь вцепиться ему в волосы. Французский солдат отпихивал прикладом сапожника, размахивавшего ножом.

«Почему в глазах все плывет, шум слышен, словно сквозь вату, язык не ворочается?» – думал человек в возке. Ему хотелось пить, но он не мог сказать об этом. Пить! Эта мысль вытеснила все остальные. Он уже не видел ничего вокруг, только влага, желанная, живительная влага представала его внутреннему взору. Холодный кувшин тяжел, в нем плещется вино, пить прямо через край… Сегодня утром у робле был странный привкус. Опиум! К вину подмешали опиум! Вот почему не держат ноги и губ не разомкнуть! Успокоенный тем, что разрешил эту загадку, осужденный устало смежил веки.

У бывшего госпиталя кортеж свернул на площадь Ла-Себада, где торговали ячменем. Здесь стало просторнее: каре солдат сдерживало напиравшую толпу. Распятие, колыхавшееся впереди, направилось в сторону виселицы. «Так, значит, меня повесят», – равнодушно подумал приговоренный. А прокурор требовал четвертовать его и выставить голову в Лас-Кабесасе, а отрубленные члены – на острове Леон, в Севилье, Малаге и Мадриде.

Солдаты вытащили его из возка, подхватив под мышки, и поволокли по ступеням на эшафот: ноги не слушались. К выкрикам: «Изменник!» и «Да здравствует король!» неожиданно добавились другие: «Слава Риего!», «Даешь конституцию!» Прислонившись к столбу, казнимый медленно повернул голову в сторону, откуда, как ему казалось, неслись эти крики. Палач надел ему на шею петлю.

* * *

Риего повешен!

Не веря своим глазам, Михаил Орлов еще раз перечитал письмо от Николая Тургенева. Потом схватил присланные им газеты, начал листать, отыскивая отчеркнутые места.