Александр величественно шествовал через комнаты, по которым в июле двенадцатого года стремительной походкой несся Наполеон. Император французов прожил здесь несколько дней с вице-королем Италии Евгением Богарне и неаполитанским королем Иоахимом Мюратом. Он даже позировал немецкому художнику, захваченному с собой на покорение России, стоя под раскидистым дубом рядом с усадьбой. Дуб высился на прежнем месте и нисколько не удивился тому, что на его вершину, запрокинув голову, смотрит уже другой император. Ему было лет четыреста, он многое повидал, одному человеку было не обхватить руками его ствола.

Через день состоялись большие маневры, прошедшие очень слаженно и в полном порядке, к вящему удовольствию государя. Под конец войска собрались густыми колоннами вокруг бивака на высоком берегу Двины.

Земляной вал подковой, за которым девять лет назад укрывалась артиллерийская батарея, сохранился с тех пор, как генерал Витгенштейн выгнал из Бешенковичей французов. Теперь здесь устроили пир на полторы тысячи человек: Александр праздновал свое примирение с гвардией.

В центре, за частоколом из знамен и штандартов, поставили стол для императора и генералов; по обе стороны от него веером расходились столы для офицеров гвардейского корпуса в порядке полков; места для шестисот музыкантов поднимались амфитеатром. Первый тост Александр поднял за здоровье гвардии. Седой как лунь Остен-Сакен, нарумянивший дряблые щеки, встал, чтобы провозгласить здоровье императора. Земля содрогнулась от залпа из сотни орудий, продолженного громогласным «ура!» сорока тысяч солдат; фанфары слились с приветственными криками офицеров. Австрийский поверенный в делах подскочил от неожиданности; обратившись к нему, царь предложил тост за здоровье императора Франца; пушки громыхнули снова.

Пир продолжался до глубокой ночи, а на другой день «божественный Александр», как подобострастно назвал его Хрептович, покинул гостеприимные Бешенковичи. Крестьян и ремесленников с жалобой на притеснения помещика к царю не допустили, чтобы не омрачать его лучезарного настроения.

Перед отъездом огласили высочайший приказ – весьма лестный для гвардии, которую тем не менее оставили зимовать в белорусском «карантине», с главной квартирой в Минске. Чинов, орденов и денежных выплат раздали больше, чем за Бородино или Кульм. Бенкендорф, произведенный в генерал-лейтенанты в обход девяноста трех других генералов, смог выдохнуть с облегчением: несчастная история в Семеновском полку не навлекла на него неудовольствия царя. Лучше того: его утомительная должность более не соответствовала его чину, и Бенкендорф с облегчением передал ее генералу Желтухину. Командиром Гвардейского корпуса стал генерал-адъютант Уваров, который, однако, не спешил принять на себя новые обязанности, предоставляя исполнять их Паскевичу. Васильчиков же, получив позволение вернуться в Петербург, хотел воспользоваться этим, чтобы добиться справедливости: суд оказался слишком снисходителен к мятежным семеновским солдатам и невнимателен к поведению офицеров! К его удовольствию, государь разбранил военно-судную комиссию и назначил новую.

<p>Глава пятнадцатая</p>

– Тургенев! Поди сюда!

Зычный голос прогремел на всю гостиную, так что все головы повернулись разом. Голова же Александра Ивановича непроизвольно втянулась в плечи, но он тотчас выправился, повернулся и пошел на голос, не узнать который было невозможно. «Кой черт принес ее к Измайловым!» – подумал он про себя. Однако лучше подчиниться, а то беды не оберешься.

На канапе восседала высокая мужеподобная старуха в кружевном чепце на седых волосах, из-под оборки которого выглядывали черные как угли глаза под густыми бровями. На сморщенной верхней губе топорщились жесткие волоски, подстриженные ножницами. Рядом покорно притулилась ее перезрелая дочь с куриной грудью и выступающими ключицами.

– Здравствуйте, Настасья Дмитриевна!

Тургенев низко поклонился.

– То-то же, – отвечала старуха басом, – не отвалилась ведь голова-то? А то идешь мимо и не кивнешь мне даже, а я ведь любила твою мать, уважала твоего отца…

– Простите, близорук.

– Ну, Бог тебя простит. Завтра чтоб был ко мне обедать, а теперь давай руку, пойдем ходить!