…Уже вечером Игнат услышал вертолёт. Сначала его слух уловил низкое жужжание, и ужас, прочно зафиксированный этим звуком в памяти, мгновенно вырвался наружу, бросив Игната под корни гигантского кедра. Он сжался в тесной норе, уже ничего вокруг себя не видя, не слыша и не понимая, превратившись в тугой комок голых нервов, сжатых чудовищным прессом ожиданий близкой гибели…

Узнавание пришло слишком поздно. Когда, ошалевший от радости встречи с кем-то живым, он наконец выскочил на дорогу и стал прыгать на ней, размахивая руками и крича что-то, неслышное даже ему самому, вертолёт уже удалялся.

Его сверху так и не заметили. Он мог выбежать на вырубку, до которой было всего метров двести по лесу, но это следовало сделать гораздо раньше. Игнат стоял посреди дороги, понуро опустив голову, и тоскливо слушал стихающий рокот винтов удаляющегося спасения. Судьба нанесла ему очередной оглушающий удар, испытывая на прочность то, что от него осталось после первого.

…Тяжёлый грохот всколыхнул воздух и тряхнул землю под ногами. Игнат не сразу сообразил, что это взрыв, а, поняв, побежал сквозь узкую полосу леса туда, куда улетел вертолёт, и откуда пришла ослабленная расстоянием взрывная волна.

Выскочив на открытое пространство, он сразу увидел густой дым, столбом бивший в небо из груды раскоряченного металла, бывшего совсем недавно пилотируемой воздушной машиной. Вертолёт горел всего в полукилометре; из чёрных, пыхающих клубов дыма, выглядывала умирающе раскачивающаяся лопасть винта.

Потрясённый трагедией, случившейся буквально у него на глазах, Игнат почти побежал к месту воздушной катастрофы, жалобно причитая: — Как же так… Как же так… Там же люди…

…Проснувшаяся память инстинкта самосохранения опять хлестнула его, как кнутом, отбросив назад, к уже неблизким деревьям. Окончательно теряя от постоянного страха рассудок, он резко повернул обратно и побежал, не жалея себя, бездумно тратя так необходимые ему силы. Он добрался до леса и, уже задыхаясь и изнемогая, остановился на его краю, упершись свободной рукой в прохладный, шершавый ствол сосны, и чувствуя, как страх потихоньку слабеет, покидая его измученное сердце. Он шагнул на дрожащих от усталости и волнения ногах под кроны деревьев, как вдруг сзади низко загудело, заглушив шум далёкого пожара…

Игнат хотел обернуться, но тут в его спину словно воткнулся десяток острых вил…

Ослабевшего, ударом и нестерпимой болью его толкнуло вперёд, разворачивая, и он, наткнувшись изуродованной вилами спиной на ствол дерева, наконец, остановился.

Прямо перед его глазами рванулся вверх, в небо, юркий жёлто-красный рой, но увиденное уже не было достойно оценено умирающим сознанием.

Чудовищная боль почти мгновенно погасила разум и белый свет в глазах, она рвала тело прямо изнутри на миллиарды крохотных кусочков, чтобы тут же сжечь их все в адском огне… Из открывшегося в последнем, так и не состоявшемся выдохе — крике рта наружу вырывались другие звуки: скрежет, скрип, хруст и влажное чавканье…

К подбородку скользнула тонкая алая ниточка крови. Ноги Игната подогнулись, тело его начало медленно сползать по стволу, съёживаясь, сморщиваясь, сминаясь, и утопая в ставшей вдруг невероятно просторной одежде…

ГЛАВА № 3

…Вид пришедшего был страшен. Он был ужасен. На заросшем густой щетиной, грязном, исцарапанном лице вошедшего в комнату человека безумным пламенем во взоре горели глаза давно не спавшего и не евшего. Одежда его была в таком жутком виде, будто её кто-то долго и сладострастно кромсал, чем придётся. Лет сто назад в этих краях так традиционно выглядел беглый одичавший каторжник, а сейчас мог выглядеть только такой же беглый, озверевший от долгого одиночества зэк. И вид пришедшего, так же как и сто лет назад, не предвещал ничего хорошего…

Рогожкин, инструктированный начальством на все возможные и даже невероятные случаи жизни, невольно потянулся рукой в раскрытый сейф, в ячейку, где лежал всегда заряженный пистолет.

«Каторжник» буквально упал на свободный стул и лёг грудью и лицом на полированную крышку стола.

— Лейтенант, — хрипло простонал он. — У тебя есть что-нибудь пожрать?.. И покурить… Помираю…

Рогожкин молча достал из сейфа пистолет и демонстративно передёрнул его затвор.

— Не надо, лейтенант… — равнодушно и устало сказал пришедший. — Это совсем не смешно… Я не беглый…

Он поднял всклокоченную голову и буквально обжёг Рогожкина горячечным, лихорадочным взглядом тяжело больного или психически не совсем нормального человека.

— Хотя бы закурить, лейтенант… — взмолился он. — Я тебя умоляю!.. Остальное можно и потом. Если успею…

Рогожкин всё так же молча переложил пистолет в другую руку, достал из ящика стола сигареты с зажигалкой, и пустил их к пришедшему по скользкой полировке длинного стола.

Гость неверными пальцами вынул из пачки одну сигарету, с трудом прикурил и, закрыв воспалённые долгой бессонницей глаза, откинулся на спинку стула. Блаженный стон вырвался из его груди; из-под сжатых ресниц выползли две сразу заблестевшие в лучах заходящего солнца дрожащие слезинки.