Читаем Родина полностью

Вглядываясь в каждую букву, Таня представляла себе, как его большая, теплая рука выводила их, как складывала исписанные листочки в конверт. Он писал ей и видел эту маленькую комнату с пестрым диваном, где они так любили сидеть по вечерам. Вот эту большую синюю подушку с цветами подсолнуха Таня всегда подкладывала ему под локоть, когда у него ныли плечо и рука. Он так и звал эту подушку «подсолнушек». Перед этим овальным зеркалом Сергей однажды надел на Таню свою танкистскую фуражку с черным бархатным околышем и восторгался, как идет она Тане.

Вот здесь, около полки с книгами, они перечитывали вслух любимые книги, спорили, шутливо сердись и упрекая друг друга в разных «ересях». Сергей, например, терпеть не мог сказок Андерсена, а Таня любила их с детства. «Этот Ганс-Христиан — доморощенный философ и нытик, каких мало», — насмешливо говорил он. Те книги, на которых их вкусы сходились, они перечитывали, а порой, вспоминая дурачества школьных лет, гадали по книгам: «Что меня ожидает завтра, послезавтра? Пятая строка сверху или шестая снизу». Иногда из этого гадания получалась такая чепуха, что оба заливались хохотом. Он тоже где-то таился здесь, этот басовитый хохоток Сергея, он жил где-то, как скрытое милое волшебство…

Придя с завода, Таня запиралась в своей комнате, ревниво охраняя неприкосновенность этого заветного мирка. Если кто-нибудь из домашних заходил к ней, она смотрела нетерпеливо скорбными глазами, которые говорили: «Уходите, я хочу быть одна…»

Жизнь вокруг шла своим чередом. Была достроена еще одна заводская коробка — термический и пружинный цехи, их вводили в строй.

Тане приходилось высоко забираться по лестнице на железную колонну, что-то там выстукивать, завинчивать. И там она вспоминала, что теперь ей некому писать о том, как она сегодня работала, и некому там на фронте сказать: «Вот какая она, моя жена Таня! Работа горит у нее в руках!»

Таня чувствовала, что ее пальцы холодели, что ей трудно держать в руках массивный ключ с двумя рожками; так бы и закрыла она глаза, так бы и сидела, сидела неподвижно, застыв в молчании… Зачем ей все это, если ей некого ждать, если глаза ее никогда не увидят Сергея, — зачем? «Мне ничего не надо, мне все равно», — вяло и сумрачно думала Таня.

Но вот чья-то сильная рука коснулась ее плеча, и сердитый голос Артема произнес:

— О чем это вы замечтались здесь, на верхотурье? Нашли место!

Таня хотела было отрезать, что мечтать ей не о чем, но Артем продолжал так же сердито:

— Уж сколько дней работаете вы, Таня, как заведенная, без души!

— А что я… задание не выполняю? — обиделась Таня.

— Не в этом только дело, Таня.

— Тяжело мне…

— Ничего не поделаешь: у меня, к примеру, жизнь тоже далеко не малина!

Таня, украдкой взглянув на него, заметила, как осунулся Артем, хотя он держался попрежнему подтянуто.

Они пошли домой вместе. Артем начал рассказывать, что жизнь у него полетела «кувырком». После сумасбродного ухода Веры с работы они так крупно поговорили, что молодая жена ушла к родителям…

— Бывает, что и завернет иногда к нам, — она, видите ли, гуляет для здоровья! Все записочки мне оставляет: признай, мол, свою ошибку — «и все будет попрежнему…» А я за собой никакой ошибки не вижу, каяться мне не в чем.

Таня вздохнула и подумала вслух:

— Таким людям, как Вера, вообще жить легче.

— То-то и оно, что нет! — оживился Артем и даже почему-то перешел на шепот: — Старушка моя, да и я сам вижу, что Вера только храбрится. Дома ей скучно, и у мамаши ее характерец, что называется, семь пятниц на неделе: сегодня пожалеет, приласкает, а завтра булавки втыкать начнет.

Артем помолчал и добавил просительно:

— С вами, Таня, дружба у нее порвалась, и это ее удручает. Если бы вы с ней поговорили, а?

— Не знаю, Артем, — сказала Таня грустно, — сумею ли… Тяжело мне.

В тот вечер Юрий Михайлович пришел домой пораньше. Ксения Петровна прихворнула и теперь лежала, легонько охая и капризничая.

— Как нелепа жизнь! — вздыхала она, нюхая нашатырный спирт. — Ты слышишь меня, Юра?

— Да, мама.

— Наша Таня бродит сама не своя, побледнела, высохла вся… и все-таки хороша! И, боже мой, почему бы ей было не полюбить тебя, хорошего человека? Были бы вы вместе, были бы счастливы. А она только вышла замуж и вот уже мужа лишилась, несчастна, разбита… А возможность счастья была вот здесь, рядышком…

— Мама села на своего конька!

— Ну да, другого у меня и быть не может. Только и мечтаю об одном (голос ее задрожал), чтобы, уходя из этого мира, оставить тебя и Сережу счастливыми.