Читаем Родина полностью

— На Урале они, милая, танки делали, многому научились.

— В жизнь меня еще никто не обгонял, а эти, пожалуй, в хвост за собой поставят, — мрачно вздыхала Лиза. — С этакими головорезами надо ухо держать востро!.. Тележку-у!.. — вдруг страшным голосом закричала она. — Тележку-у!

Она яростно потрясла в воздухе деталью, которая только что скатилась с переполненной тележки.

— Да где эта тихоня? Это просто издевательство!

— Иду, иду, — сердито и обиженно ответила Банникова, подталкивая вперед себя пустую тележку.

— Вы что, слепая, глухая? — напустилась на нее Лиза. — На митинге были? Понимаете, как вы, лично вы, должны работать?

— Я и работаю! — зазвеневшим от обиды голосом сказала Банникова. — И вы не имеете права кричать на меня…

— Я здесь не для того, чтобы ваши вздохи считать, — оборвала ее Лиза. — Если будете вот так зевать, пожалуюсь на вас в завком. Понятно?

Но не прошло и четверти часа, как Банникова дважды опоздала подать тележку.

Утром следующего дня Ираиду Матвеевну вызвали в равном..

— Так, — молча выслушав Банникову, сказала тетя Настя. — А вы не пробовали поставить себя на ее место?

— А зачем, извиняюсь, ставить мне себя на ее место? — изумилась Банникова.

— Вы же знаете, вчера наши люди давали обещание товарищу Сталину. Вот вы и подумайте, Ираида Матвеевна, что для Тюменевой сейчас самое важное? Обещание Сталину сдержать, верно?.. Вот вы киваете, — согласны, значит?

— Но зачем она кричала на меня?

Предзавкома, вздохнув, опять посмотрела на Банникову.

— Поставьте же себя, прошу, на место Тюменевой, которой хочется работать отлично и быстро, а вы создаете помехи этому. Разве говорят нежно с теми, кто важному делу мешает? Подумайте об этом и помните: мы, завком, поддерживаем каждый шаг, который помогает человеку работать лучше…

Банникова вышла из завкома, вспоминая требовательные, но ласковые глаза тети Насти, ее ободряющие и простые слова.

— Да уж хватит мне… — прошептала Ираида Матвеевна и тихонько засмеялась.

* * *

Николай Петрович Назарьев сидел в своей маленькой клетушке с дымящей печкой и молча слушал сообщение Челищева, посматривая на часы, — скоро ему предстояло выехать в город по неотложным делам. Челищев говорил уже двадцать минут — и все о сравнительно мелких вопросах, которые без ущерба для производства можно было разрешить с Артемом Сбоевым. Назарьев наконец заметил это Челищеву.

— Признаться, Николай Петрович, — покаянно вздохнул Челищев, — с другим я шел к вам.

— Что случилось, Евгений Александрыч?

— Трудно мне работать с Артемом Иванычем, — вздохнул опять Челищев, и его худое, со впалыми щеками лицо выразило страдание, — Ничего плохого я не хочу сказать об Артеме Иваныче, — очень способный молодой инженер, но… имею я право считать себя более опытным в руководстве и производственным процессом и заводскими кадрами?

— Что за вопрос, Евгений Александрыч!

— Благодарю вас за понимание, Николай Петрович. Вы понимаете также некоторую сложность моих отношений, как бывшего главного инженера, с нынешним главным инженером, товарищем Сбоевым. У Артема Иваныча свой стиль руководства, — а руководитель он, повторяю, еще совсем молодой! — а у меня свой стиль. И здесь совершенно необходимо определенно договориться нам с Артемом Иванычем, который по молодости и кипучести своих сил, к сожалению, не все может понять.

— Евгений Александрыч, простите, я тороплюсь… Машина товарища Соколова уже, наверно, ждет меня.

— Дорогой Николай Петрович, у меня собственно говоря, один большой вопрос, только один… Скажите: могу ли я руководствоваться теми правилами, относительно которых я, в бытность главным инженером, твердо и ясно договорился со всеми начальниками цехов?

— Напомните, пожалуйста, Евгений Александрыч, что вы имеете в виду.

— Будучи главным инженером, я никогда не навязывал начальникам цехов своей опеки, я оставлял им, до известной степени, свободу действия, — например: пусть начальник цеха сначала сам вглядится, изучит какое-нибудь, скажем, новое явление, сам его проверит, сам определит его ценность, а уж потом доложит руководству. Могу я оставить этот порядок работы, который никогда и ничем не был опорочен?

— И сейчас я не нахожу в нем ничего плохого.

— Благодарю, бесконечно благодарю вас за понимание, Николай Петрович! Значит, при случае я могу сказать Артему Иванычу, что по этому вопросу у меня есть договоренность с вами?

— Конечно, конечно… А, машина уже подъехала!.. Простите, Евгений Александрыч, больше я не могу.

Садясь в машину, Назарьев думал:

«Старик ничего не рассказал, но между ними, конечно, есть какие-то расхождения. Естественно, Челищев — опытный производственник, добросовестен, методичен. Артем умеет многое схватывать на лету, смел, но горяч. Артем — ценный для нас человек, но все-таки временный, а Челищев здешний, коренной. Правда, он поотстал за эти два года, но, само собой понятно, еще нагонит. Да, старика зря обижать не следует. Заводу он предан, он наш, коренной…»

Евгений Александрович вернулся в цех в отличном, почти победительном настроении. Было ясно: директор не даст его в обиду.