Читаем Родина полностью

— Некогда было думать о любви. Жизнь была тяжелая, опасная. Володя появлялся в городе, выполнял задания… Случалось, я провожала Володю, мы даже шли под ручку, как влюбленные, а я боялась за него и хотела только, чтобы он скорей выбрался из города… А когда Володя ушел на фронт, я поняла, что всегда любила его, ужасно любила!.. Мы пожали друг другу руки на прощание, и мне вдруг пришла в голову дикая мысль: «А что, если я сейчас поцелую его!» Глупая голова, зачем я не поцеловала его, моего чудного, храброго Володю! Зачем я не обняла его, крепко-крепко. Ему веселее было бы итти в бой, громить врага!

— Но почему же, в самом деле, ты не обняла его, Манечка?

— Я… не посмела… Я ведь не знала, любит ли он меня… Мне было так дорого его уважение и доверие ко мне как к боевому товарищу, и душа моя не могла допустить, чтобы Володя обо мне подумал плохо. И вот я все время тоскую о Володе и думаю, приятно ли было бы ему смотреть на меня, какая бы я ему больше нравилась, веселая или задумчивая, как лучше было бы мне волосы причесывать… И все это я испытываю на этом славном Яношеке Невидле! Ты прости меня, Соня, но мне приятно, что он смотрит на меня…

— Обожающими глазами, — докончила Соня.

— Да-а… и я думаю тогда, как смотрел бы на меня Володя!

— Ой, ты что-то мудришь! Ты вот переписываешься с Володей… Неужели и в письмах вы все еще никак не договорились?

— Почти… — застенчиво сказала Маня и подала Соне письмо со штемпелем полевой почты. — Можешь прочесть, и скажи твое мнение.

Соня прочла письмо, написанное знакомым четким почерком, и, понимающе улыбаясь, вернула его Мане.

— Ну, как по-твоему, Сонечка?

— По-моему, очень и очень дружеское письмо… А ты, Маня, просто перемудрила.

— Что бы ты сделала на моем месте, Соня?

— Я бы написала такое письмо, которое показало, что я люблю его… И вообще перестань мудрить, Маня.

— Соня! Я уже написала Володе такое письмо! — и Маня бурно обняла подругу. — Я безумно рада, что ты мне то же самое посоветовала, что мной уже сделано… Я рассудила наконец, что Володе труднее, чем мне, что ему на фронте некогда размышлять, люблю ли я его… Ну, а у меня все-таки остается время думать о любви, и… ну-ка, помогу я ему, пусть порадуется немножко Володенька мой милый, дорогой… Сонечка моя, Володина сестричка!

— Ты меня совсем задушишь! — смеясь, отбивалась Соня.

— А вот смотри и учись, как от любви страдают и радуются!

Настроение у Мани менялось быстро, она уже тараторила, шутила, смотрелась в свое карманное зеркальце.

— Сонька, несчастная, неужели ты ни разу не была влюблена?

Соня отрицательно покачала головой.

— Неужели у тебя поцелуев не было? Соня, Соня!

— Поцелуи были… — призналась Соня и прыснула.

В первый раз, когда ей было шестнадцать лет, ее «почти поцеловал» двоюродный брат, но ей было смешно и стыдно. Второй раз Соню совершенно неожиданно поцеловал на катке знакомый студент. Она почувствовала на щеке прикосновение холодных губ и колючей щеточки усов. Только боязнь обидеть знакомого студента помешала Соне вытереть щеку. Третий раз, незадолго до войны, в день рождения папы, Соню поцеловал в саду один из гостей, толстячок Всева Пятницкий, и при этом нелепо подскочил, чтобы достать ее губы. Она возмутилась: «Вы с ума сошли!»

— Вот и все, Маня. Все это ужасно смешно, и если любовь в жизни вот такая, то, знаешь, это совсем неинтересно!

Маня посмотрела на подругу и с пророческим видом сказала:

— Эй, миленькая, берегись! Пока сердце у тебя не тронуто, но дойдет и до тебя, и если ты влюбишься, то уж так полюбишь, что просто невероятно!

Проводив подругу, Соня еще долго расхаживала по комнате, не в силах совладать с раздумьем, которое осталось после взволновавшего ее разговора.

Маня уже не впервые поддразнивает ее вопросами и шутливым изумлением насчет того, «тронуто» или нет сердце Софьи Челищевой…