Читаем Родина полностью

— А так вот и отпишу своим: «Держитесь пока без меня, потому что уехать мне сейчас из Кленовска никак невозможно. Уеду я отсюда только тогда, когда кузнечный цех пустим в ход… Что обещал, то и выполню».

Старики закурили от костерка, присели на край фундамента и некоторое время дымили молча. Потом Иван Степанович, хмуро морщась от ветра, произнес:

— Д-да… Работы тут, как говорится, еще тьма-тьмущая. Робь с утра до ночи, а забота все будет на загривке сидеть. Когда-то все это запустенье в норму придет…

— Придет, — спокойно отозвался Василий Петрович. — Многое даже еще лучше будет, чем было, — уж я тебе на Урал обо всем потом отпишу.

— Староваты вот только мы с тобой, Василий Петрович. Ясно, многого уж не увидим.

— Ну и что из того! А я думаю, что человеку важно, чтобы он не как гнилушка потух, а в общем деле, как боец, если уж на то пошло, закончил свою жизнь…

— Этак-то дай бог всем помирать, Василий Петрович.

— То-то! Однако, Иван Степаныч, мы с тобой начали за здравие, а кончаем за упокой. Разделаем же мы с тобой домик, будешь потом у себя на Урале рассказывать, как город Кленовск к жизни возвращал.

Большая группа молодежи с комсомольским бюро в полном составе, а также кое-кто из старшего поколения во главе с тетей Настей пришли еще до света к развалинам Дома специалистов на Ленинской улице.

Пока разжигали костры для подогрева, занялся мутный рассвет.

— Ну, ребята, не зевайте! Уже день пришел, — заторопила тетя Настя.

Закутанная в разное теплое старье, она стояла на выступе полуразвалившейся стены. Большая, с размашистыми движениями и звучным голосом, тетя Настя распоряжалась, как командир, давно привыкший к своей власти.

Ян Невидла пришел на воскресник еще и для того, чтобы потолкаться около «Маженки». Все здесь казалось ему столь мрачным и непоправимым, что ему трудно было даже вообразить, как может эта руина обратиться вновь в жилой, благоустроенный дом.

— Эй, Ян! На что загляделся? — прикрикнула тетя Настя.

— Если вы, Ян, будете вот так сентиментально вздыхать, мама вас и вовсе отсюда прогонит, — лукаво припугнула его Маня.

— Ой, ой! — не на шутку испугался Ян. — Я буду стараться, Маженка.

— Ян! Не ловите ворон! — расхохоталась через несколько минут Маня и смешно передразнила, как Ян открывает рот.

Ян замолчал было и надулся, а через минуту опять любовался своей волшебницей.

— Вы опять зеваете, Ян Невидла! Ну как вы кирпичи кладете?.. Надо плашмя, а вы на ребро… Что такое плашмя? А это вот что… Видите? Поняли?

Маня показывала, смеясь зелено-голубыми солнечными глазами, а сама приговаривала:

— Работайте ловчее, Ян, а то потом еще придется мне своею собственной рукой записать вас на черную доску, как отстающего, как лентяя… Понятно?

— О, как можно, Маженка! Верно я положил кирпич?

Чувилевская бригада восстанавливала стену по фасаду.

— Ты что приумолкла? — спросил Юлю Шанину Сунцов, заглядывая в наклоненное, ярко порозовевшее на морозе лицо девушки. — Опять тетя Оля что-нибудь напела?

— Да… «Зачем, говорит, ты вместе с Анатолием будешь всюду торчать? Лучше бы, говорит, ты со мной и Ксенией Саввишной на воскресниках работала».

— Та-ак. А я, выходит, зачумленный какой-то?

— Она не против тебя лично, Толя. Она считает, что мы с тобой… ну, все только воображаем… «О вас, говорит, скоро все в Кленовске будут болтать. Зелень вы зеленая, говорит, жених с невестой…»

— Вот так она всегда, — мрачно сказал Сунцов. — Никак не хочет поверить, что у нас с тобой все страшно серьезно.

Сунцов вдвинул последний кирпич, заровнял ряд, начал новый. Потом, поглядывая на Юлю, с наивным возмущением продолжал:

— Что же она думает, твоя тетя Оля, только в тридцать или в сорок лет люди имеют право любить всерьез?

— Толя! — испуганно оглянувшись назад, сказала Юля, — Сережа все что-то кивает в нашу сторону, ты же знаешь, какой у него язык…

— Когда-нибудь я такую «памятку» на спине закачу этому черту Сережке, что он навсегда оставит свои шуточки! — обозлился Сунцов. — Какого черта он мне все кивает?

— Он сюда идет! — опять испугалась Юля.

— А ну, только попробуй он, только попробуй! — захорохорился Сунцов.

— Ребята! — кричал Сережа, широко шагая по скрипучим доскам лесов. — Ребята! Соня говорит, что надо же соревнование объявить!

— Конечно, надо! — откликнулась Юля, а Сунцов облегченно расхохотался и с силой стукнул Сережку по костлявой широкой спине.

Тот боднул его головой, и через секунду оба, хохоча и брыкаясь, спустились по разрушенной лестнице на леса второго этажа.

На следующей неделе смены тети Насти и Сони, Ольги Петровны и Ксении Саввишны работали на заводе вечером, а с утра решено было пойти на стройку и работать там до двенадцати.

— Вот ты, Ольга Петровна, раньше удивлялась: как, мол, это будет! — говорила Ксения Саввишна, сноровисто откалывая от уцелевших кирпичей остатки старого цемента. — А видишь, как оно получается: до полудня поработаем, передохнем, потом обедом заправимся… и так до ночи. Авось и силы хватит?