Читаем Родина полностью

«Пойду к Пластунову!» — решил он и направился к длинному бараку, где до лучших времен помещалось заводоуправление.

Пластунов сидел в комнате парткома и готовился к предстоящему докладу на бюро горкома. Как председатель агитпропагандистских бригад по городу, Дмитрий Никитич собрал у себя разнообразный материал и теперь разбирал, перечитывал и отмечал все, что казалось ему интересным и характерным: конспекты пропагандистов и беседчиков, номера газет и журналов, использованные в работе, целые кипы записок, в которых слушатели спрашивали о множестве вещей или выражали свои чувства по поводу всего, что узнавали о жизни Родины. Афиши были большей частью самодельные: наклеенные на газетную бумагу, написанные от руки чернилами или просто углем. Нетрудно было себе представить, как чьи-то заботливые руки торопились написать эти извещения о часе и теме лекции. Парторг, перебирая афиши, улыбался: ни одна беседа не осталась без объявления!

Итак, темы, которые уже прошли: «Великая Отечественная война в 1941—1942—1943 гг.», «Партизанское движение в Кленовском районе», «Советская промышленность в годы Великой Отечественной войны», «Урал — кузница оружия», «Нас ведет Сталин!», «За Родину, за Сталина!», «Работа советской молодежи для Родины», «О советской морали», «Советская литература в дни войны», «О фашистских зверствах и борьбе с фашизмом», «О восстановлении города Кленовска»…

Пластунов разгладил ладонью лист тетрадочной бумаги, на котором было написано полудетским, крупным почерком:

На другой записке дрожащей, старческой рукой было написано:

Многие записки спрашивали о Москве, о Ленинграде, фронтовых победах, о школе, о детях, которых ищут родители, почти все просили подробно рассказать, как будет происходить восстановление города, предлагали свою помощь, давали советы…

Парторгу вдруг вспомнилась одна из последних его бесед на городских пепелищах. Это было на Заводской улице, от которой не осталось ни одного дома. Пластунов словно опять видел перед собой уныло-однообразный уличный пейзаж: обломки стен, редкие, наполовину рассыпавшиеся коробки домов, закопченные столбы домовых печей, собранные в кучки и штабели старые, обгорелые кирпичи, темные бугры землянок, кое-где поросшие желто-зелеными пятнами травы. Слушатели собрались быстро. Парторга пригласили сесть на поросшую травой крышу землянки, — отсюда его все хорошо увидят и услышат.

Дмитрий Никитич рассказывал о тяжелой осени 1941 года, о «великом переселении заводов», о перебазировании промышленности на Урал, на восток, о том, как дружно работали люди уральского и эвакуированного заводов, как создавали грозные боевые машины, знаменитые «тридцатьчетверки», которые участвовали в освобождении Кленовска. Когда Пластунов начал рассказывать о вечере шестого ноября сорок первого года, когда в клубе Лесогорского завода на Урале люди слушали доклад товарища Сталина, вокруг землянки зашелестели шепотки, и наконец чей-то молодой, звучный голос взволнованно и сильно сказал:

— Мы тогда это так себе и представляли: вот из Москвы говорит товарищ Сталин, а народ всем сердцем его слушает!

Тут разом заговорили со всех сторон о том, как фашисты старались своим «толстым враньем» поколебать народ, как мерзкие их газетенки писали, что «мессеры» и «хейнкели» разбомбили все, все советские города, вплоть до Урала.

— А мы им, подлецам, не верили!

— Мы знали, что Москва стоит, как стояла, что Сталин в Кремле!

Среди шума и говора вдруг по-молодому взвился женский голос:

— Да мы и доклад товарища Сталина читали!

— Читали, читали! — подхватили со всех сторон.

— Каким же образом? — изумился Пластунов.

Седая женщина с бледным, худым лицом, на котором молодо блестели темные живые глаза, подошла ближе и сказала:

— Мы и газету с докладом товарища Сталина сейчас вам покажем!.. Эй, сынок… Гришу-ук! Поди-ка принеси!

Гришук, хрупкого вида подросток лет четырнадцати, с черными смышлеными глазками, побежал выполнять поручение, а мать стала рассказывать, как попал в Кленовск номер «Правды» с докладом товарища Сталина.