Читаем Родина полностью

«А я и без вас это знал!» — вот что ответил бы парторгу Назарьев. Конечно, иначе и быть не могло, — на большие дела был способен кленовский народ, но пусть бы его сила вся без остатка была отдана на восстановление завода… Вот сейчас парторг выслушивает доводы Соколова, которым, понятно, нет конца, — а сам будто не помнит, что многие заводские цехи еще стоят на столбах, без стен, что еще не везде над головами людей есть крыша.

«А тут прибудут станки с Урала, начнется монтаж… Я противник всякой штурмовщины, однако, ввиду исключительных обстоятельств, понадобится воскресник или сверхурочные часы организовать… А теперь попробуй: люди будут заняты на строительстве… и оно ведь тоже дело их чести!.. Из-за этого время и силы будут утекать в сторону. Эх!.. Соколов в выигрыше, а мы, завод, наверняка упустим немало времени, сил, возможностей. Мне надо было решительно возражать Соколову, а то вот Пластунов сразу перешел на его сторону… Подумаешь, этакое благородство широкой натуры! Не слишком ли только вы широки, Дмитрий Никитич?.. А вдруг я ошибся, радуясь тому, что Пластунов будет парторгом Кленовского завода?.. Нет, нет, стыдно тебе, товарищ Назарьев, так думать, стыдно!.. Вспомни-ка, Николай Петрович, как в сложных условиях эвакуации, на Лесогорском заводе, Пластунов умел объединять людей вокруг главной, большой цели… Нет, нет, я ему многим обязан».

Но через минуту, вспомнив о множестве нескончаемых надвигающихся забот, Николай Петрович уже опять готов был возмущаться Пластуновым.

«Но почему, почему он так сразу пошел навстречу Соколову и Павле Константиновне? Разве он не мог сказать: «Погодите, уважаемые товарищи, мы продумаем этот вопрос»? Что было бы плохого или зазорного в этой небольшой оттяжке нашего ответа?.. А теперь завод взвалил на себя огромное обязательство…»

Чем больше думал Николай Петрович, тем все тревожнее становилось у него на душе.

До конца смены Ольга Петровна работала, дивясь самой себе: в руках у нее все словно кипело. Идя домой вместе с Ксенией Саввишной, она с равнодушным видом спросила:

— У Соколова семья есть, жена, дети?

— Дети у него, говорят, в Сибири живут, еще в эвакуации, а с женой дело, похоже, рассохлось. Она приезжала сюда, я ее видела. Что между ними произошло, не знаю. Но случайно я видела, как Соколов жену провожал на станции… Подали друг другу руки, как чужие, и разошлись.

— Вот какие дела-а… — раздумчиво протянула Ольга Петровна и заговорила о другом.

* * *

Анатолий Сунцов, Игорь Чувилев, Сережа Возчий и Игорь Семенов крыли железом заводскую крышу. Большие листы, раскачиваемые в руках ветром, гремели и неподатливо ложились на перекрытия.

— Держи-и! — покрикивал своим звучным голосом Анатолий Сунцов.

До этого дня ему, как и его товарищам, не доводилось крыть крыши, но в Кленовске пришлось им на некоторое время стать кровельщиками. Да, впрочем, и все восстановители, в преддверии счастливого будущего, когда на заводе запылают печи и заработают станки, занимались самыми разнообразными делами, не имеющими даже отдаленного отношения к их специальности.

Обучал четырех товарищей кровельному делу Петр Тимофеевич Сотников. Он оказался немногословным и терпеливым учителем. Ни разу не прикрикнул на своих учеников и относился к ним с полным доверием, как к серьезным людям, которые умеют за себя отвечать. Этой манерой обращения Сотников сразу расположил к себе молодежь, и обучение кровельному делу пошло быстро и успешно. И сейчас Иван Тимофеевич, оседлав один из гребней крыши, накрывал его погромыхивающими на ветру сизо-черными листами железа.

— Эй, Игорь Чувилев! Как там у тебя в бригаде? — зычно крикнул Сотников.

— Все в поря-яд-ке-е! — откликнулся Игорь Чувилев.

Он стоял на другом участке, метрах в семидесяти от Сотникова, вместе со своим тезкой Игорем-севастопольцем. Оба настилали на просмоленные поперечины простыни звонкого железа.

— Ух, ветер сумасшедший! — шумно вздохнул Игорь Семенов, выпрямляя худенькую спину. — Устал я чертовски…

— А ты меньше об этом говори, — посоветовал Чувилев. — После праздников еще и в городе будем работать.

Нахмурив щеточкой темные широковатые брови, Чувилев смотрел на родной город. Хотя на главной — Ленинской — и других улицах довольно часто проходили люди и мелькали машины, город все-таки казался Чувилеву пустым и страшным.

Два года в эвакуации, где Чувилев и все его сверстники рано и стремительно повзрослели, пронеслись перед ним, как порыв сильного ветра. Казалось, не просто с крыши, а с новой высоты, заработанной этими двумя годами, смотрит Игорь Чувилев на родные места. Родной город, совсем новый, которого он даже еще не в силах себе представить, будто в сказке, вдруг поднялся, широко расправил плечи белых, светлых зданий. И почудилось, что всего коснулись, на всем оставили свою силу и тепло руки Игоря Чувилева, его тезки Игоря-севастопольца, Сунцова, Сережи, Сони Челищевой…

«Да, вот потому ни от чего не увернешься, — оч-чень многое зависит от каждого из нас!» — думал Чувилев, прислушиваясь к голосам, которые доносились снизу.