Читаем Родина полностью

— Что ж, я действительно больше твоего жил — на четыре года старше тебя. Я помню, когда мне шесть лет было, а тебе два, ты тогда дразнила меня: «Гадкий матишка, гадкий матишка!»

— Да неужели?

— Фа-акт! А потом ты стала меня задирать по всякому поводу. А потом и другое было… но об этом, право, не стоит говорить.

— Господи, какая же я была дрянь!

— Почему? Напротив, мне всегда нравилась в тебе этакая властность, воля, словом — характер.

«Нравилась!» — с горечью отметила про себя Таня и, вдруг насторожившись, насильно улыбнулась.

— У тебя ведь тоже характер есть.

— Нет, твердости мне тогда сильно не хватало, ее потом жизнь создала.

«А теперь я, видишь, тверд», — вот что он хочет сказать, — еще больнее подумалось Тане. — Он пришел к нам из вежливости только».

— Ты что-то все расстраиваешься, Таня. Видно, действительно я не во-время зашел.

— Нет, нет, абсолютно во-время! — вскрикнула она, страдая от какого-то скрытого поворота в их беседе, который, как уже ей казалось, Сергей сделал «с определенной целью».

— Ты что кричишь, Танюша? — входя, спросила мать. — Или опять поссорились, старые приятели?

— Ссоры не было, только лучше бы мне к вам завтра зайти, — ответил Сергей, вставая из-за стола.

— Приходи, милый, приходи, — беззаботно сказала мать.

Таня закусила губу, — все складывалось против нее, все! Ей показалось, что Сергей равнодушно и даже с некоторым облегчением простился.

Едва дверь захлопнулась за ним, вошел Юрий Михайлович.

— Ну, Татьяна Ивановна, дело в шляпе! — весело объявил он. — С будущей недели вы зачисляетесь в чертежную при конструкторском бюро.

Девушка посмотрела на него, будто не узнавая, и проронила беззвучно:

— Благодарю вас..

Ночь Таня почти не спала. Грубая и насмешливая мысль заставляла ее вскакивать с постели: «Уж не влюблена ли ты была в него еще в школьные годы, да только не хотела признаться в этом из упрямства — лосевский характер мешал! А теперь, когда Сергей тверд, лосевская гордость заговорила! Изведусь я, кажется, совсем! — уныло думала Таня, а злая мысль уже вновь подхлестывала ее: — Если бы хоть ты знала, ради чего изводиться собираешься!»

Сергей пришел в полдень и, бросив взгляд на бледное, с потухшими глазами лицо девушки, заявил решительно:

— Больше чудить я тебе, Таня, не позволю. Одевайся и пойдем гулять. На дворе, гляди, какой снег выпал!

На улице Сергей сказал:

— А ведь расчудесная погодка к нам пришла!

Оба залюбовались белой улицей, которая казалась сейчас широкой и нарядной. Лебяжьей опушью лежал снежок на деревьях сквера, на крышах и в палисадничках. За ночь земля подмерзла, снег плотно прибило к мостовой, и колеи от машин голубели на дороге широкими витыми жгутами. Нежносерым платом бескрайно раскинулось небо, а посреди, как золотой с лазурью узор, окруженное мягкими облачками, неярко горело низкое предзимнее солнце. Стекла домов на полуденной стороне светились, как позолоченные, над ослепительной белизной снегов. Только горы густо синели к югу — там снега еще не было.

— Эх, здорово! — и Сергей, сняв ушанку, подставил лоб ветру.

Тане стало легче. Разговор развязался как-то сам собой. Сергей рассказал, как вчера поздно вечером выступал в мартеновском цехе, как «зажигательно» говорили потом рабочие. Сегодня вечером он обещал заводским комсомольцам рассказать им о великих исторических боях под Москвой.

— И знаешь, Таня, очень характерное явление: на фронте сейчас очень тяжело, и это разжигает ярость наших людей. Вчера в мартеновском цехе после меня говорил сталевар Нечпорук, как его прозвали — «Саша с-под Ростова», этакий отчаянный кудряш. «Я, кричит, Гитлера и всех его гитлеряков выше головы моей сталью залью!» Потом сказал мне: «Оставайтесь, побачьте на плавку, товарищ капитан, после на фронте бойцам расскажете, как мы работаем!» Конечно, я остался и, скажу тебе, ба-альшое получил удовольствие! Этот Нечпорук работает, как черт, и все подручные его тоже под стать своему бригадиру. Видел я, как сталь выпускали, превосходную танковую сталь. После новой завалки печи Нечпорук подошел ко мне и заявил: «Ну, товарищ капитан, фронту я свою сегодняшнюю плавку отдаю… и с закруглением!» «Закругляю, — говорит… — и перекрою Ланских!»

— Ну, и как же?

— Перекрыл. Теперь, говорят, Ланских разъярится! Ты Ланских знаешь, Таня?

— Он же Невьянцеву Степану Данилычу племянник, Зинушке двоюродный брат. На вид он такой сонный, прямо как зола..

— Ого, Таня, под золой-то иногда еще какой огонь кроется!

— Батюшки, куда мы с тобой зашли! — прервала Таня.

— Действительно зашли, — согласился Сергей, — весь наш заводской городок прошагали. Можно сказать, на краю земли очутились.

Последняя улица заводского поселка, так называемая Старая слободка, с ее низенькими домиками, старинными резными воротами, сарайчиками, огородами, осталась уже далеко позади. Перед Сергеем и Таней расстилался белый простор, над северным краем которого чернели заводские трубы, а выше поднимались хвойные хребты холмистых лесогорских чащоб. Впереди, прямо через поле, темнели какие-то длинные строения.