Читаем Родина полностью

Все оглянулись. Из-за бугра крыши соседней землянки вышла женщина, аккуратно повязанная пестрым ситцевым платочком; старенький овчинный полушубок, перетянутый узким ремешком, ловко сидел на ее сухощавой фигуре. Трудно было сразу определить возраст этой неожиданно появившейся женщины. На этом приветливо улыбающемся лице была та же серая, мертвенная бледность, худоба и преждевременное увядание, что и на многих лицах, виденных Чувилевым и его друзьями за это время. Но вместе с тем, во взгляде женщины, в улыбке небольшого рта, даже в морщинках, мелкими росчерками разбежавшихся вокруг светлокоричневых глаз, чувствовался сильный, жизнелюбивый характер.

— Верно вы сказали, молодой человек! — повторила женщина, протянув смутившемуся Игорю-севастопольцу сухощавую руку с крепкими, длинными пальцами.

Потом женщина улыбнулась всем открытой и серьезной улыбкой и сказала просто:

— Познакомимся. Ксения Саввишна Антонова.

Ксения Саввишна неторопливо приблизилась к Банниковой и сказала просто и жестко:

— Вот и теперь спектакль устроила, душу отвела, накричалась, свежих людей напугала стенаниями своими…

— Вы маму всегда осуждаете! — со слезами пискнула Тамара.

— Молчи! — мрачно посоветовал ей Виталий.

— Эх, дурочка, думай больше! — медленно, с серьезной усмешкой сказала Ксения Саввишна. — Я хочу вас всех в человеческое состояние привести!

Поочередно посматривая на своих новых знакомых внимательными глазами, Ксения Саввишна промолвила с той же серьезной улыбкой:

— Это я настояла, чтобы Тамара пошла заводских людей разыскивать. «Ступай, говорю, посоветуйся с настоящими людьми, надо, говорю, всем вам на ноги вставать, к жизни возвращаться». Был такой разговор у нас с тобой, Тамара?..

— Был, — вздохнула Тамара.

— Хорошо, что вы пришли, увидели здесь все и узнали, — задумчиво продолжала Ксения Саввишна. — Догадаетесь, как таких… земляночных страдальцев, — она усмехнулась, — к делу приспособить.

Потом Ксения Саввишна кратко, будто стесняясь, рассказала о себе. Она родилась в Кленовске, ей тридцать семь лет. Муж ее работал токарем на Кленовском заводе. Когда муж ушел на фронт, Ксения Саввишна, домашняя хозяйка, пошла на завод вместо мужа, но только месяц успела поработать, как фронт приблизился к городу. Муж у нее погиб, но детей, всех четверых, ей удалось сохранить.

— Муж мой, когда со мной прощался, об одном просил: «Ребят сохрани!..», и я ему слово дала: «Сохраню!»

Она тихо, будто самой себе, улыбнулась и добавила:

— В партизанах мы все были, всякого натерпелись… и вот — все со мной!..

Тут же, меняя тон, Ксения Саввишна деловито объявила, что только что пришла с заводского митинга, где записалась на завод.

— Хватит уж нам, как старьевщикам, с хламом да мусором возиться, примемся теперь за настоящие дела, — заключила она, опять живо блеснув глазами.

Узнав, что Тамару тоже записали, Ксения Саввишна обрадовалась:

— Вот и прекрасно!.. Ну, держись теперь, Тамара, поздравляю!

— Девочка, почти ребенок… — вдруг простонала Банникова, — будет целый день лопатой да молотком… Может, почище найдется для нее работа?

Ксения Саввишна неодобрительно посмотрела на Банникову, вздохнула и указала на угрюмо замолчавшего Виталия.

— Вот еще этого красавца надо к делу определить. Уж, видно, придется вам, молодые люди, его судьбой заняться.

Игорь Чувилев хмуро оглядел бугор землянки со ржавой трубой и застывшую фигуру Банниковой, потом проводил глазами Ксению Саввишну, которая неспешным шагом уходила к себе. Товарищи выразительно кивнули ему, показывая, что лучше отойти подальше от Банниковой и без помех начать серьезный разговор с Виталием. По молчаливому уговору так и поступили.

Виталий стоял, опустив голову и неловко одергивая рваные и короткие рукава своего грязного ватника.

Все расселись на пожелтевшей полянке, среди пеньков, оставшихся от бывших банниковских яблонь.

— Ну, Виталий… — начал полувопросительно Чувилев.

Виталий молчал. Приятели могли считать его почти незнакомым человеком. Лицо, взгляд, манера держаться, одежда не имели ничего общего с прежним гладеньким Виталькой Банниковым, с его красивым галстучком и светлым чубиком на аккуратно постриженной голове. О чем думал, чего хотел теперешний долговязый, угрюмый юноша, было неизвестно. Эта неизвестность, пожалуй, как думалось Чувилеву, больше всего и угнетала каждого, кому хотелось в эту минуту коснуться души Виталия Банникова.

— Что ты думаешь делать, Виталий? — нарочно как можно строже спросил Чувилев.

— Не знаю, — тихо, не поднимая головы, ответил Виталий.

Наступило молчание. Чувилев огорченно развел руками. Тогда Сунцов решительным жестом показал, что надо спрашивать всем и быть настойчивее. И вновь, по молчаливому уговору, все пятеро принялись задавать Виталию разные вопросы.

— Хочешь ты кончать среднюю школу?

— Не знаю… да и не смогу я, отстал.

— Как жил ты до этих пор, то есть во время оккупации?

Не меняя позы и холодного тона, Виталий ответил:

— Жил… как придется.

— Ну, что ты делал?

— Что придется.

— Например?

— Дровами торговал.

— Откуда же дрова?

— После пожаров… всякие обгорелые остатки… Делал из них кучки и продавал.