Читаем Родина полностью

— А мы действительно поехали по старой шоссейке, там было свободнее, — пояснила Любовь Андреевна, когда Соня кончила рассказывать. — Сначала нам дали направление на Куйбышев, и кто-то, не помню уже кто, уверял, что тебя тоже посадили в тот эшелон, что шел на Куйбышев, что ты обещала нас ждать на вокзале в Куйбышеве… словом, какая-то путаница. И вот мы с Надей погрузились на другой день утром. И суеты особой не было. Зачем только тебя усадили в машину…

— С одной Надей? — удивилась Соня. — А папа?

— Папа выехал позже. Назарьева срочно вызвали в Москву, и он поручил папе заканчивать эвакуацию завода. Папа и отправил нас в Куйбышев, а там наш эшелон, состоящий из женщин и детей, ночью отправили дальше, в Среднюю Азию. Утром мы с Надей проснулись… Боже мой!.. Мы едем на юг!

— Но там было тепло, мамочка, — простодушно вставила Надя, — не надо было о дровах думать!

— Тепло-то тепло, а мука душевная? Где Соня, где папа? — и Любовь Андреевна, схватившись за голову, закрыла глаза.

— Ну, ну, мамочка! — улыбнулась Соня, обняв мать. — Прошло ведь все это, не надо так волноваться. А как же папа? Ты писала, что вы с Надей только через несколько месяцев встретились с ним в Куйбышеве. Почему так получилось?

— Папа остался в нашем Кленовске заправлять всем вместо Назарьева и жил после нашего отъезда еще три-четыре дня. Володя, ты помнишь, еще при тебе почти не бывал дома, проходил военное обучение. В тот день, когда папа отправил всех, кого мог отправить, он пошел к Володе. А Володя сказал ему, что уходит в партизаны. С Володей ему было тяжело расставаться… Сколько раз я потом представляла себе, как он был тогда расстроен!

— Он даже забыл дома свои валенки и шубу, — горестно, по-детски вздохнула Надя. — Но потом в Ташкенте мы купили ему хорошие валенки…

— А вы что делали в это время?

— В Ташкенте я поступила на швейную фабрику, мои домашние умения очень пригодились, — продолжала свой рассказ Любовь Андреевна. — Шили белье для армии… и работала я, дочка, неплохо…

— Мама получала стахановскую карточку! — похвасталась Надя.

— Ого, мамочка молодец! — воскликнула Соня и крепко поцеловала мать. — Но что же было дальше?

— Ах, столько волнений! И работать надо, и держаться, и сердце болит: где ты, что с тобой, с Володей, что с Евгением?.. Время летит, летит, на наши телеграммы в Куйбышев ответов не было, а одна вернулась обратно, и мы поняли, что папы в Куйбышеве нет. Где же он, где? И вдруг мне пришла в голову простая мысль: а что, если папа заболел? И что, если он где-нибудь в больнице?.. Ты же помнишь, какая у нас чудная, ровная жизнь была до войны, и ты представляешь, как трудно пожилому нервному человеку переживать все эти страшные перемены, тревоги и потрясения… Я написала в Куйбышевский облздравотдел: не лежит ли в одной из больниц такой-то? И, вообрази, через два месяца получаю извещение, что в такой-то больнице действительно лежит наш папа!.. Еду в Куйбышев. Надя училась в школе, оставила ее в Ташкенте на добрых людей. Приехала, побежала в больницу. Радость-то какая!.. Но у папы жесточайший приступ ревматизма с осложнением на сердце. Я решила увезти его немедленно в тепло, к солнцу. А в Куйбышеве мороз, метель, — март месяц, а погода, как в январе. Главврач ни за что не соглашается: «Вы, говорит, досмерти больного простудите». А я и сама не настаивала. Осталась пока в больнице (жить ведь было негде), старалась быть полезной, сама ухаживала за папой и за всеми его соседями по палате, чинила, шила больничное белье, и вообще забот было столько, что иногда сутками не спала. Наконец в начале мая увезла я нашего отца в Ташкент. Он ужасно страдал, что не может работать, что оторвался от завода. Отец, когда один ехал в Куйбышев, не знал, что маршрут главного заводского эшелона был изменен, что вместо Куйбышева Назарьеву было приказано ехать на Урал. Неосторожно поступил наш папа, — разве можно было ехать отдельно от эшелона, на другой день?!.. А папа еще с молодых лет страдал ревматизмом, когда по студенческим урокам бегал. И вот в холодном вагоне…

— Да, да! Ведь он забыл шубу и валенки! — воскликнула Соня, понимающе кивнув Наде.

— Это была вторая роковая оплошность с его стороны, — вздохнула Любовь Андреевна. — И, как видишь, имела самые роковые последствия. Две недели добирался он до Куйбышева, и, как назло, ударили ранние морозы — и такие лютые!.. Папа мерз отчаянно, и еще в дороге его захватил приступ ревматизма. С поезда его сняли — и сразу в больницу. Он ничего не помнил и не сознавал, температура доходила до сорока.

— Может же так не везти человеку! — расстроенно воскликнула Соня.