Читаем Родина полностью

— Беззаботность! — припечатал Иван Степанович Лосев и вдруг обратил к Тербеневу мрачный взгляд. — Я, как один из заводских стариков, такого молодого человека, как вы, Алексей Никоныч, хотя вы и начальство, кое в чем поучить могу.

— Пожалуйста, я не против, — вставил торопливо Тербенев, но старик, никак не отозвавшись на эти слова, продолжал еще резче:

— Когда на фронте опять стало тяжко, нам все жарче охота биться трудом своим. А товарищу Сталину обещание? В мае мы слово свое с перевыполнением сдержали, и он нас похвалил. Как подняло нас всех слово его! А тут — накося! Из-за металла поджимайся, снижайся, — обида! Уж коли взлететь, так по-орлиному, а не по-куриному… Такого положения наша совесть не терпит, да и война не позволит!.. К новому, сорок третьему году обещали мы товарищу Сталину втрое больше танков фронту выдать, чем было намечено весной.

— И обязаны выдать! — раздался спокойный, веский голос главного конструктора Юрия Михайловича Костромина.

Сняв пиджак, он повесил его на спинку стула и остался в белоснежной украинской рубашке с пестрым красивым узором. Легкий ветерок чуть развевал его пышные волосы, которые уже начинали редеть с затылка. Пока он молча слушал других, его бледноватое бритое лицо с неяркими голубыми глазами принимало то задумчивое, то ироническое, то гневное выражение.

— Совершенно согласен с вами, Иван Степаныч, и с вами, Артем, — сказал Костромин. — Я вношу пожелание, товарищи, чтобы подобные вопросы, как сегодняшний, обсуждать нам как можно реже. К колоннам наших средних танков «ЛС» с осени прибавятся тяжелые танки. Это будет мощная, но не менее маневренная, чем и наш средний танк, боевая машина. Однако, невзирая на то, что мы будем выпускать и тяжелые танки, производственный процесс должен будет проходить в самые сжатые сроки. Для этого нам придется собрать весь наш военно-технический опыт и все наши возможности: готовится новое наступление труда, товарищи! К концу сорок второго года мы должны дать в три раза больше танков.

«Ну, обо мне теперь забыли! — ехидно думал Тербенев. — Интереснее тема нашлась, чем недоданный металл…»

И Алексей Никонович, быстро распрямив плечи, уселся поудобнее. За столом уже стало шумно. Сообщение Костромина вызвало целый поток вопросов, и Пермяков, как председатель, начал восстанавливать порядок.

«Эх, люди! — презрительно размышлял Алексей Никонович. — Вот уже налетели, льнут к Костромину, как мухи к меду!»

Но вот заговорил Пластунов, и Алексей Никонович весь превратился во внимание. Пластунов вначале кратко напомнил, как наступали своим трудом лесогорцы осенью 1941 года.

— Осенью сорок первого нам всем, товарищи, было чертовски трудно — ведь мы из заводов, производящих мирную продукцию, создавали военные заводы. Нам и сейчас будет чрезвычайно трудно.

Пластунов оглядел обращенные к нему лица и продолжал:

— Но теперь, товарищи, другая эпоха: мы здесь, в Лесогорске, создали для нашего труда как бы новую землю, уже иного сплава, то есть создали условия заводского производства военного времени. Значит, теперь мы наступать будем еще упорнее и шире! Мы можем не просто повысить план, мы можем, — Пластунов опять оглядел всех, — засыпать фронт танками! Но это значит, товарищи: ни одного дня успокоения и довольства собой. Иван Степаныч Лосев, по-моему, очень кстати напомнил об опасности прорыва. Как многие тяжелые болезни, опасность прорыва имеет свой, так сказать, инкубационный период… и очень важно во-время нащупать его. Как вы думаете, Алексей Никоныч? — и Пластунов иронически посмотрел на Тербенева.

Алексей Никонович только беспомощно развел руками чувствуя, как жалкая улыбочка дергает его губы.

«Нет, этот ничего не забудет, у него каждое лыко в строку! — подумал Тербенев. — А наш уважаемый директор просто по-свински ведет себя по отношению ко мне. Небось, когда меня заместителем выдвигал, какие разговоры вел: «Конечно, пока освоишься, Алексей, будем тебе по-отцовски помогать». А сейчас сидит, молчит, как истукан… вот тебе и «по-отцовски»!

На совещании и другим досталось за разного рода «зевки» и недоделки, но Алексею Никоновичу от этого не стало легче. Обида на Пластунова и на директора все сильнее разгоралась в нем. Уже ничего не слыша и не понимая, он тоскливо, как в плену, томился на своем месте около директорского стола и жаждал только одного: скорее, скорее бы все кончилось!

После заседания он догнал директора и пошел с ним рядом. Пермяков шагал широко и быстро, нимало не заботясь о том, может ли итти с ним в ногу человек среднего роста.

«Вымахнет же этакий верзила!» — злобился про себя Тербенев, стараясь поспеть за директором.

— Удивительно мне, Михаил Васильич, очень удивительно видеть ваше теперешнее отношение ко мне, — торопливо говорил Тербенев. — Я ждал, Михаил Васильич, что вы меня хоть чем-то поддержите, а то ведь я остался совершенно в одиночестве.

Директор продолжал молчать.

— Я работаю как умею. Я еще молод. Мне обещали помогать, а между тем…