Это пустячное обстоятельство, однако, довольно долго занимало мой ум. Я не допускал мысли, что дружба моя с мисс Вернон была несвободна от корыстного расчета; но мне было безмерно больно думать, что она не постеснялась назначить кому-то свидание с глазу на глаз в такое время и в таком месте, где я считал неудобным для себя встречаться с нею, и, заботясь о ней же, взял на себя неприятную обязанность разъяснить ей это.

«Глупая, озорная, неисправимая девчонка! — сказал я себе. — Не к чему тратить на нее добрые советы, и деликатность с нею не нужна! Меня обманула простота ее обхождения, которую, казалось мне, она усвоила, как моду, и, как соломенную шляпку, надела ради щегольства. А между тем я уверен, что, при всем блеске ее ума, общество пяти-шести лоботрясов, которые тешили б ее своими дурачествами, доставило бы ей больше удовольствия, чем сам Ариосто, восстань он сейчас из мертвых».

Эти мысли настойчиво осаждали меня, потому что днем, набравшись смелости показать Диане свой перевод первых книг Ариосто, я попросил ее пригласить вечером в библиотеку на чашку чая Марту; но мисс Вернон ответила отказом, сославшись в оправдание на довод, который теперь показался мне легковесным. Не успел я поразмыслить как следует об этом неприятном предмете, как отворилась калитка и на залитой лунным светом дорожке показались две фигуры — Эндру и его земляка, согнувшегося под тяжестью короба, — и мое внимание было отвлечено.

Мистер Макреди, как я и ожидал, оказался упрямым, проницательным, осторожным шотландцем, собирателем новостей по профессии и по наклонности. Он сумел дать мне ясный отчет обо всем, что произошло в палате общин и в палате лордов в связи с делом Морриса, которым обе партии решили, очевидно, воспользоваться как пробным камнем для проверки настроения парламента. Министерство, как я уже слышал в пересказе Эндру, оказалось, очевидно, слишком слабым и не могло поддержать обвинение, бросавшее тень на доброе имя знатных и влиятельных людей и основанное лишь на показаниях Морриса, человека сомнительной репутации, который вдобавок, излагая свою повесть, путался и сам себе противоречил. Макреди снабдил меня даже номером печатного журнала «Новости», редко проникавшего за пределы столицы, в котором передавалась сущность прений, и экземпляром речи герцога Аргайла, отпечатанной в виде листовок: шотландец накупил их довольно много у разносчиков, потому что они, по его словам, ходкий товар по ту сторону Твида.[117] В журнале я нашел скупой отчет, с пропусками и многоточиями, почти ничего не прибавивший к сообщениям мистера Макреди; а речь герцога, вдохновенная и красноречивая, содержала главным образом панегирик его родине, его семье и клану и несколько похвал — быть может, столь же искренних, хоть и менее пламенных, — которые он, пользуясь случаем, произнес самому себе. Я не мог выяснить, была ли задета моя репутация, но было очевидно, что доброе имя моего дяди и его семьи сильно очернено и что некто Кэмпбел — по утверждению Морриса, наиболее ярый из двух напавших на него грабителей, — сам лично выступил, по словам того же Морриса, свидетелем в пользу некоего мистера Осбальдистона и, при попустительстве судьи, добился его освобождения. В этой части версия Морриса совпадала с моими собственными подозрениями относительно Кэмпбела, зародившимися у меня с той минуты, как я увидел его у судьи Инглвуда. Раздосадованный и встревоженный этой удивительной историей, я отпустил обоих шотландцев, предварительно сделав некоторые покупки у Макреди и поблагодарив Ферсервиса; затем я удалился в свою комнату — поразмыслить, что бы мне предпринять в защиту своего доброго имени, очерненного, как мне казалось, в глазах всего народа.

Глава XV

Я провел бессонную ночь, обдумывая полученные мной известия, и сперва пришел к мысли, что должен как можно скорее вернуться в Лондон и своим появлением опровергнуть возведенную на меня клевету.

Но я не решался последовать такому плану, зная нрав моего отца, непреклонного в своих решениях во всем, что касалось его семьи. Между тем он, конечно, благодаря большому житейскому опыту скорее, чем кто-либо, мог помочь мне советом и благодаря знакомству с наиболее видными и влиятельными вигами легко добился бы приема по моему делу у нужных лиц. Итак, я в конце концов рассудил, что самое верное — изложить всё приключившееся со мной в виде рассказа, обращенного к моему отцу; и так как обычно оказия из замка в почтовую контору подвертывалась не часто, я решил поехать в ближайший город, за десять миль, и своими руками сдать на почту письмо.