Благодаря своему живому уму, жадно воспринимавшему все виды знаний, какие ему предлагались, Диана преуспевала не только в отвлеченных науках: я нашел в ней также незаурядного лингвиста, хорошо знакомого, к тому же, с древней и современной литературой. Если бы не то обстоятельство, что сильные дарования часто развиваются тем полнее, чем они меньше получают поддержки, быстрые успехи мисс Вернон в науках могли бы показаться почти невероятными; и они представлялись еще необычайней, когда этот запас ее духовного богатства, почерпнутого из книг, я сопоставлял с ее абсолютным неведением действительной жизни. Казалось, она знала и видела всё, кроме того, что происходит вокруг; и мне думается, что это неведенье, эта наивность в суждениях о повседневных предметах, представлявшие разительную противоположность ее обширным общим знаниям, — что они-то и придавали ее беседе неотразимое очарование и приковывали внимание ко всему, что она делала и говорила: невозможно было предугадать, что проявит она в следующем разговоре или поступке — тонкую ли проницательность, или глубочайшую наивность. Какой опасностью грозило для впечатлительного юноши моих лет близкое и постоянное общение с таким прелестным и своеобразным существом, легко поймет каждый, кто не забыл своих юных чувств.

Глава XIV

Той горницы высокой.

Зачем же красавица лампу зажгла

В полуночный час одинокий?

Жизнь протекала в Осбальдистон-Холле так однообразно, что и описывать нечего. Мы с Дианой Вернон проводили много времени в совместных занятиях; остальные члены семьи убивали свой досуг охотой и разными развлечениями, смотря по времени года, и в этих общих забавах мы с нею тоже принимали участие. Дядя мой был человек привычки и по привычке так освоился с моим присутствием в замке и образом жизни, что в общем как будто даже полюбил меня. Я мог бы, наверно, добиться у него еще большей благосклонности, если бы для этой цели пустился на те же уловки, что и Рэшли, который, пользуясь нелюбовью своего отца к делам, постепенно забрал в свои руки управление его поместьем. Правда, я охотно помогал дяде каждый раз, когда являлась надобность написать соседу или уладить счеты с арендатором, — и в этом был более полезным человеком в его семье, чем любой из его сыновей; но всё же я не выказывал готовности вполне освободить сэра Гильдебранда от хлопот и любезно взять на себя ведение всех его дел. «Племянник Фрэнк — дельный, толковый юноша», — говаривал почтенный баронет, всякий раз добавляя, однако, что сам не ожидал, как чувствительно будет для него отсутствие Рэшли.

Так как чрезвычайно неприятно, живя в чужой семье, быть в ней с кем-либо не в ладах, я старался преодолеть недоброжелательство, которое ко мне питали мои двоюродные братья. Я сменил свою шляпу с галуном на жокейскую шапочку, и это сразу возвысило меня в их мнении: я искусно объездил горячего жеребца, чем еще больше расположил их к себе; наконец два-три во́время проигранных Дику заклада да лишний кубок вина за здоровье Перси окончательно обеспечили мне добрые отношения со всеми молодыми сквайрами, кроме Торнклифа.

Я уже упоминал, какую неприязнь питал ко мне этот юноша, который, правда, был поумней своих братьев, но зато тяжелее нравом. Угрюмый, упрямый и раздражительный, он смотрел на мое пребывание в замке, как на прямое вторжение, и ревнивыми глазами следил за моею дружбой с Дианой Вернон, считавшейся в силу известного нам семейного договора его невестой. Едва ли он ее любил, если можно здесь применить слово «любовь»; но он смотрел на девушку, как на нечто ему принадлежащее, и втайне досадовал на помеху, не зная, как обезвредить или устранить ее. Несколько раз я пробовал установить с Торнклифом мир, но тщетно: на мою предупредительность он отвечал в любезном тоне дога, который сердито рычит, уклоняясь от попыток незнакомца погладить его по шерсти. И я перестал обращать на него внимание — пусть злится, если хочет, — это не моя забота.

Таковы были мои отношения со всей семьей в родовом замке Осбальдистонов; но я должен здесь упомянуть еще об одном из его обитателей, с которым доводилось мне порой беседовать: это был Эндру Ферсервис, садовник. С тех пор как он узнал, что я протестант, он каждый раз, когда я проходил мимо, учтиво предлагал мне понюшку из своей табакерки. Эта любезность давала ему кое-какую выгоду: во-первых, она ему ничего не стоила, так как я не нюхал табак; во-вторых, она доставляла Эндру, который не очень-то любил тяжелую работу, отличный предлог отложить на несколько минут свою лопату. Но главное — в этих коротких беседах Эндру получал возможность поделиться накопленными новостями и высказать ряд насмешливых замечаний, какие подсказывал ему его северный юмор.

— Доложу вам, сэр, — сказал он мне однажды вечером, постаравшись придать лицу глубокомысленное выражение, — ходил я нынче в Тринлей-Ноу.