— Мы, пожалуй, могли бы с успехом, — добавил он, — оставаться там, незамеченные вами; но мы были бы несправедливы к вам, если бы отказались всецело положиться на вашу честь.

— И вы не обманетесь во мне, — сказал я. — Вы, сэр Фредерик, мало меня знаете, но мисс Вернон, я уверен, засвидетельствует вам…

— Мне не нужно свидетельства моей дочери, — сказал он вежливо, но таким тоном, точно хотел предварить мое обращение к Диане: — о мистере Фрэнсисе Осбальдистоне я готов верить всему хорошему. Разрешите нам теперь удалиться; мы должны воспользоваться отдыхом, пока к тому есть возможность, так как неизвестно, когда нас призовут продолжать наш опасный путь.

Он взял дочь под руку и, отвесив глубокий поклон, скрылся с ней за портьерой.

Глава XXXIX

И освещает сцену.

Когда они удалились, я остался один, ошеломленный и похолодевший. Воображение, задерживаясь на предмете любви, когда он отсутствует, рисует его не только в прекраснейшем свете, но именно таким, каким нам наиболее желательно видеть его. Я всё время представлял себе Диану такой, какой она была, когда ее прощальная слеза упала на мою щеку, когда ее прощальный дар, переданный женою Мак-Грегора, возвестил мне, что она желает унести в изгнание и в уединение монастыря память о моей любви. Я ее увидел; и ее холодное, безразличное обращение, ничего не выражавшее, кроме спокойной печали, разочаровало меня, даже несколько оскорбило. В своем себялюбии я ставил ей в вину равнодушие, бесчувствие. Я укорял ее отца в гордости, жестокости, фанатизме, забывая, что они оба жертвовали своими личными привязанностями, — а Диана и склонностью сердца, — во имя того, что считали своим долгом.

Сэр Фредерик Вернон был строгим католиком, убежденным, что по узкой тропе спасения не может пройти еретик; а Диана, для которой забота об отце долгие годы была главной движущей пружиной всех ее помыслов, надежд и поступков, полагала, что она исполняет свой долг, когда, подчинившись воле отца, поступается не только земными богатствами, но и самыми дорогими привязанностями сердца. Нет ничего удивительного, что я не мог в подобную минуту в полной мере оценить эти достойные побуждения; но всё-таки я не искал каких-либо неблагородных путей, чтобы дать исход своей угрюмой тоске.

— Итак, мною пренебрегли, — сказал я, когда, оставшись один, начал размышлять над сообщениями сэра Фредерика. — Мной пренебрегли, меня считают недостойным даже короткой беседы с нею. Пусть так; но мне не помешают по крайней мере позаботиться о ее безопасности. Я останусь здесь, буду стоять на страже, и пока она под моим кровом, ее не коснется опасность, какую может предотвратить рука решительного человека.

Я вызвал Сиддола в библиотеку. Он пришел, но в сопровождении неизменного Эндру, который, возмечтав о великих почестях в связи с моим вступлением во владение замком и землями, не упускал ни малейшей возможности держаться на виду; и, как это случается нередко с людьми, когда они преследуют себялюбивые цели, он перестарался, и услужливость его стала назойливой и стеснительной.

Его непрошенное присутствие мешало мне свободно говорить с Сиддолом, а услать его я не решался, чтоб не усилить подозрений, которые могли у него зародиться, когда я выставил его за дверь.

— Я переночую здесь, сэр, — сказал я, приказав им подкатить поближе к огню старомодное дневное ложе, или сэтти.[254] — У меня много работы, и я лягу поздно.

Сиддол, очевидно понявший мой взгляд, предложил принести мне тюфяк и постельные принадлежности. Я принял его предложение, отпустил своего ментора, зажег две свечи и попросил не беспокоить меня до семи часов утра.

Слуги удалились, оставив меня предаваться наедине безрадостным и бессвязным мыслям, пока измученное тело не потребует отдыха.

Я старался не думать о тех необычайных обстоятельствах, в какие поставила меня судьба. Чувства, которые я храбро побеждал, покуда вызывавший их предмет был от меня удален, разбушевались теперь, как только я очутился в непосредственной близости к той, с кем должен был так скоро разлучиться навек. Какую бы ни брал я книгу, имя Дианы написано было на каждой странице; и образ ее упорно вставал предо мною, о чем бы я ни пытался думать. Он был подобен услужливой рабыне Соломона в поэме Прайора:[255]