— Вы видите, дорогой кузен, я рождена для роли вашего ангела-хранителя. Рэшли был принужден вернуть награбленное; и если бы мы прошлой ночью прибыли, как полагали, в названную деревню Аберфойл, я нашла бы какого-нибудь шотландского сильфа,[233] который принес бы вам на крыльях этот залог коммерческого процветания. Но на моем пути вставали великаны и драконы, а в наши дни странствующие рыцари и девицы, при всей своей отваге, не должны, как встарь, подвергать себя излишним опасностям. А вы, милый кузен, кажется только к этому и стремитесь.

— Диана, — сказал ее спутник, — позволь мне еще раз напомнить, что час не ранний, а нам еще далеко до дома.

— Сейчас, сэр, сейчас. Вспомните, — добавила она со вздохом, — как недавно приучилась я владеть собой; я еще не передала кузену пакет… и не распрощалась с ним… навек… Да, Фрэнк, — сказала она, — навек! Пропасть лежит между нами — гибельная пропасть. Вы не должны следовать за нами туда, куда мы идем, вы не должны участвовать в том, что мы делаем. Прощайте! Будьте счастливы!

Когда она еще ниже склонилась в седле на своем шотландском пони, ее лицо — быть может, не совсем нечаянно — коснулось моего. Она сжала мне руку, и слеза, дрожавшая на ее реснице, скатилась не на ее щеку, а на мою. То было незабываемое мгновение — невыразимо горестное и вместе с тем исполненное радости, глубоко успокоительной и действующей так, точно сейчас должны открыться все шлюзы сердца. Но всё же это продолжалось лишь мгновение; тотчас же совладав с чувством, которому невольно поддалась, Диана Вернон сказала спутнику, что готова следовать за ним, и, пустив коней резвой рысью, они вскоре были уже далеко от меня.

Видит небо, не равнодушие налило мои руки и язык такой свинцовой тяжестью, что я не мог ни ответить мисс Вернон на ее несмелую ласку, ни отозваться на ее прощальный привет. Слово хоть и подступило к языку, но, казалось, застряло в горле, как роковое «виновен», когда подсудимый, произнося это слово на суде, знает, что за ним должен последовать смертный приговор. Неожиданность встречи и горе разлуки ошеломили меня. Я стоял в оцепенении с пакетом в руке и глядел вслед всадникам, словно стараясь сосчитать искры, летевшие из-под копыт. Я всё продолжал глядеть, когда их не стало видно, прислушивался к цоканью подков, когда последний его отголосок давно уже замер в моих ушах. Наконец слёзы хлынули из моих глаз, остекленевших от напряжения в старании видеть невидимое. Я машинально отирал эти слёзы, едва сознавая, что они текут; но они лились всё обильней. Я чувствовал, как что-то сдавило мне горло и грудь — histerica passio[234] несчастного Лира; и, сев у дороги, я расплакался самыми горькими слезами, первыми со времени моего детства.

Глава XXXIV

Едва только я дал волю чувствам, как тотчас же устыдился своей слабости. Я напомнил себе самому, что с некоторых пор, когда образ Дианы Вернон вторгался в мои мысли, я старался видеть в ней друга, о счастье которого я буду всегда заботиться, но с которым не могу в дальнейшем часто общаться. Однако почти нескрываемая нежность ее прощанья и романтизм нашей нечаянной встречи в таком месте, где я меньше всего мог ее ожидать, меня ошеломили. Но я быстро пришел в себя и, не давая себе времени обстоятельно разобраться в своих побуждениях, направился дальше по той же дороге, на которой мне явилось мое неожиданное видение.

Я не преступаю, подумалось мне, ее запрета, так трогательно выраженного, — я просто продолжаю свое путешествие по единственной открытой дороге. Если мне и удалось получить обратно бумаги отца, на мне еще лежит долг позаботиться о своем друге-шотландце, попавшем из-за меня в беду. И помимо всего прочего — где еще могу я найти пристанище на ночь, если не на постоялом дворе в Аберфойле? Им тоже придется там заночевать, потому что путешественникам на утомленных конях немыслимо было бы следовать дальше. Что ж, если так, мы встретимся снова — в последний раз быть может; но я ее увижу, я услышу ее голос… узнаю, кто счастливец, который властвует над нею как супруг. Узнаю, не могу ли чем-либо помочь ей в ее трудностях или еще как-либо выразить ей свою благодарность за ее великодушие… за ее бескорыстную дружбу. Так рассуждал я, прикрывая всеми благовидными предлогами, какие приходили мне на ум, свое страстное желание еще раз повидаться и побеседовать с Дианой, как вдруг кто-то дружески положил мне руку на плечо, и гортанный голос горца, нагнавшего меня в пути, хотя я шел быстрым шагом, произнес:

— Славная ночка, мистер Осбальдистон; перед этим мы виделись с вами в сумеречный час.