Читаем Роб Рой полностью

— Родственница! — сказал олдермен. — Ни один человек не захочет по доброй воле обрезать нить своей жизни раньше, чем отмеренная ему пряжа отработается на станке. Мне, если я останусь жив, надо сделать на земле еще немало дел — общественных и личных, в интересах городского совета и в собственных своих интересах; и потом, конечно, есть люди, которых я должен обеспечить, — например, бедную Матти: она сирота и приходится дальней родственницей лэрду Лиммерфилду. Так что, когда всё это сложишь конец к концу… право, всё, что есть у человека, он отдаст за жизнь.

— А если я отпущу вас на свободу, — сказала властная леди, — как тогда назовете вы расправу с этой английской собакой?

— Ух! ух!.. гм! гм! — произнес судья, тщательно прочищая горло. — Я постарался бы говорить о ней как можно меньше — меньше скажешь слов, скорее справишь дело.

— А если бы вам пришлось предстать пред лицом того, что вы именуете правосудием, — продолжала она свой допрос, — что сказали бы вы тогда?

Олдермен повел глазами в одну сторону, потом в другую, как будто задумал ускользнуть; потом ответил тоном человека, который, видя, что отступление невозможно, решает принять бой и дать отпор неприятелю:

— Вы, я вижу, хотите припереть меня к стене. Но скажу вам прямо, родственница, я привык говорить всегда в согласии со своею совестью; и хотя ваш муж (очень жаль, что его здесь нет, — было бы лучше и для него и для меня), хотя ваш муж, как и этот бедный горец, бездельник Дугал, мог бы вам подтвердить, что Никол Джарви умеет не хуже всякого другого смотреть сквозь пальцы на ошибки друзей, — всё же скажу вам, родственница, никогда мой язык не произнесет того, чего нет в моих мыслях; я скорей соглашусь лежать рядом с ним на дне озера, чем признать, что несчастный был убит по закону, — хотя, я думаю, вы единственная женщина в Горной Стране, позволяющая себе грозить подобной казнью родственнику своего мужа, и не дальнему, а всего в четвертом колене.

Возможно, что твердый тон, принятый олдерменом в его последней речи, мог скорее подействовать на каменное сердце его родственницы, чем тон заискивания, каким он говорил с ней до сих пор: так драгоценный камень можно резать сталью, хотя более мягкому металлу он не поддается. Елена Мак-Грегор велела поставить нас обоих пред собой.

— Ваше имя, — обратилась она ко мне. — Осбальдистон? Так назвала вас та собака, чьей смерти вы только что были свидетелем.

— Да, мое имя Осбальдистон, — был мой ответ.

— Рэшли Осбальдистон, не так ли? — продолжала она.

— Нет, Фрэнсис.

— Но вы знаете Рэшли Осбальдистона? Он ваш брат, если я не ошибаюсь, или во всяком случае ваш родственник и близкий друг.

— Родственник, да, — возразил я, — но не друг. Мы недавно сошлись с ним в поединке, и нас разнял человек, который, как я понимаю, является вашим мужем. Кровь моя еще не обсохла на шпаге Рэшли, и рана на моем боку еще свежа. У меня нет причин называть его другом.

— В таком случае, — отвечала она, — если вы не замешаны в его интриги, вы можете спокойно отправляться в лагерь Гарсхаттахина, не опасаясь, что вас задержат, и передать ему несколько слов от жены Мак-Грегора.

Я ответил, что у милиции, по-моему, нет разумных поводов меня задерживать, что у меня, со своей стороны, нет причин бояться ареста и что если возлагаемая на меня миссия посла обеспечит неприкосновенность моему другу и моему слуге, попавшим в плен вместе со мною, я готов немедленно отправиться в путь. Пользуясь случаем, я добавил, что приехал в эти края по приглашению ее супруга, обещавшего мне свою помощь в одном важном для меня деле, и что мой друг, мистер Джарви, приехал со мной ради той же цели.

— И я очень жалею, что в сапоги мистера Джарви не было налито кипятку, когда он их натягивал, собираясь в такую дорогу, — прервал меня олдермен.

— Узнаю вашего отца, — сказала, обратившись к сыновьям Елена Мак-Грегор, — в том, что сообщает нам молодой англичанин. Мак-Грегор умен, пока на голове у него шапка горца, а в руке палаш; но стоит ему сменить тартан на городское сукно, как он непременно ввяжется в жалкие интриги горожан и становится опять — после всего, что он выстрадал! — их посредником, их орудием, их рабом.

— Добавьте, сударыня: их благодетелем, — сказал я.