Читаем Резервация полностью

Давид вернулся в номер и принялся искать сигареты. Сигарет не было, и он заказал их по телефону. Через несколько минут в номер вошла все та же смазливенькая горничная в коротком халатике. Она принесла сигареты, но уходить не торопилась, поглядывая на постояльца с профессиональной улыбкой.

Присутствие женщины волновало Давида. После ухода Лани он нуждался в утешении. Вместе с тем, достигнув определенной известности и общественного внимания, Давид обращению с женщинами не научился, и годы не прибавили ему смелости.

- Не нуждаетесь ли вы еще в чем-нибудь? - спросила горничная.

Давид нуждался. Ох, кик он нуждался в смелости для ведения подобных бесед!

- Как вас зовут? - спросил он неловко. Горничная одарила его кокетливым взглядом.

- Это необходимо господину писателю для работы?

Давид смутился.

- Может быть, господин писатель желает познакомиться со мной поближе? улыбнулась женщина.

- Именно так, - признался Давид. - Право, мне

неловко...

- Меня зовут Крис, - перебила его горничная. - Вы так стеснительны, что мне неудобно брать с вас больше пятидесяти эвров.

Весь день Давид будет испытывать неловкость, вспоминая прохладную кожу женщины, ее горячечно расширенные, темные глаза и опухшие губы, вновь и вновь переживая бесстыдство, рожденное их страстью.

Но все это забудется, отойдет на второй план, когда он встретится со Влахом Скавронски.

"Жил лягушиный народ в покорности и раболепии, обостренном до такой степени, что тирану отныне не приходилось шнырять по болоту в поисках жертв, те сами являлись к столу повелителя, и считалось это великой жертвой во благо всего лягушиного народа, и почитались жертвы великомучениками, боровшимися за нравственную справедливость.

Нашлись обыватели, отрицающие полезность хорового пения и отлынивающие от него. Такие, естественно, выбирали вместо пения труд на благо всего болота, отправляясь полудобровольным порядком на строительство канала к Зеленому Ерику. Остальные с еще большим усердном предавались вечерним и утренним песнопениям, демонстрируя тирану полную свою лояльность. Отныне мало кто отказывался петь, но квакал каждый с умом, вкладывая в показное кваканье тайный сарказм и горькую усмешку..."

- Глупости, - сказал Скавронски. - Никто меня не давил. Я не клоп. Меня легко не раздавишь.

- Откуда же такая показная любовь? - иронически спросил Ойх.

Влах задумчиво покусал губу.

Не похож он был на раздавленного человека. Совсем не похож.

- При чем тут любовь? - возразил Скавронски. - Тебе не кажется, что мы к нему относимся предвзято? Я долго думал, за что мы ненавидим Стана. В сущности, он неплохой человек, патриот, искренне желающий добра своей родине. Посмотри на все со стороны, как это сделал я, Давид! Что мы сами сделали для своего народа? Мне кажется, что время распрей кончилось. Пришла пора объединить усилия всех. Задача литераторов - объединять, а не разобщать людей. Мы должны делать то, к чему стремится Стан. Нация сильна своим единством, верно?

- С кем ты хочешь объединить народ? - с любопытством спросил Давид. - С человеком, присваивающим пять процентов национального дохода страны? С тем, кто обокрал собственное государство, пытался продать его территорию, расплодил нищету, предоставил детям возможность умирать от голода? Ты же был со мной в южных районах и видел, что там творится!

- В этом повинны сами люди, а не правительство! - возразил Скавронски. - Можно подумать, что Стан желает править покойниками! Не меньше нас он хочет стабильности в экономике, мира в стране и изобилия для всех. Ты поешь с чужого голоса, Давид! Мы должны выступать за правительство, а не против него. Надо прекратить гражданскую войну и дать стране долгожданный мир!

- Чушь! - не удержался Ойх. - По-твоему, стоит уговорить голодных подыхать с голода, бесправных - продолжать кланяться палачам, нищих смотреть на пузатую роскошь немногих, и все сразу станет хорошо, все устроится к общему удовольствию? Но нищий не хочет голодать и смотреть, как пухнут с голода его дети! Бесправные хотят наконец получить то, что им полагается по праву рожденного! Всем нужна справедливость!

Влах угрюмо взглянул на товарища.

- Я не считаю, что можно решить все проблемы сразу, - сказал он. - Но глупо валить общие ошибки на одного человека.

- Хотя он и подталкивает всех к ошибочным решениям, а чаще принимает эти решения за других?

- Что ты накинулся на Стана? Нормальный мужик, приятный в общении, в общем-то рассудительный. Я понимаю, что ты ему не угодил своей биографической книгой о нем. Имей смелость признать, что книга была твоей творческой неудачей. Кстати, он сам это понял и не преследует тебя. Верно?

- Ты действительно веришь в то, что говоришь?

- Было бы странно, если бы я поступал иначе. Я высказываю тебе обдуманное, наболевшее.

"Господи! - подумал Давид, с жалостью оглядывая приятеля, - да когда же ты мог обдумать это, если еще несколько дней назад раскрашивал злыми красками своего сарказма рукописное болото, заселяя его персонажами нашей действительности? Неужели тебе сегодняшнему хватило одного удара о стенку вертолета?"