Читаем Рецепт предательства полностью

С тех пор я больше не встречала этого человека, но до сих пор благодарна за то, что прощание наше обошлось без мата. Вот что значит быть причастным к вечным ценностям.

Сеня ушел, а я осталась размышлять над услышанным.

В этой квартире у меня не было под руками кофейных зерен, а сделать глоточек-другой бодрящего напитка не помешало бы. Но я дорожила временем. Все существо мое кричало, что разгадка где-то здесь, уже совсем близко, и мне не терпелось поскорее добраться до нее.

Итак, Дюрера все-таки забрал Всеславин.

Для чего? Чтобы копию втюрить лучшему другу, а подлинник оставить себе? Или наоборот? Кто знает, может быть, к тому времени, когда настало время благодарить, на Дюрера уже нарисовался покупатель, и ушлый Владислав Викентьевич, не желая сплоховать ни там ни там, захотел и сделку заключить, и друга отблагодарить. И все это с помощью одного и того же рисунка.

Конечно, тот факт, что Леонид принес на продажу копию, склоняет нас к первой версии. Но и вторая тоже может иметь место. События отстоят друг от друга по времени, и кто знает, что там могло произойти в промежутках. Может, как раз в том, что Всеславин продал кому-то поддельного Дюрера, а потом картина каким-то образом оказалась у Леонида, – может, как раз в этом и кроется основной мотив?

Впрочем, мотив в этом деле можно обнаружить, кажется, под каждым листом. Вся новая информация, любые дополнительные сведения, которые удается мне получить, обязательно выводят на какой-нибудь новый мотив. Вот что значит изначально не определиться. Невнятные претензии, которые мог иметь к Всеславину Мазурицкий, изложенные Тамарой в нашей первой беседе, больше походили на выражение личной неприязни, чем на реальные обоснования мотива для преступления. И ненапрасно, ох, ненапрасно так долго не воспринимала я их всерьез. Даже если преступник в этом деле действительно Мазурицкий, боюсь, реальный мотив его будет очень отличаться от того, что наговорила Тамара.

Впрочем, я снова отвлекаюсь. Сейчас необходимо выяснить, каковы были намерения Всеславина, взявшегося собирать коллекцию одинаковых рисунков. И выяснить это не так уж сложно.

Если верно предположение о том, что Всеславин сознательно и цинично отблагодарил за жизнь сына подделкой и только с этой целью взял рисунок при дележе украденного из музея, значит, подлинник ему самому был дорог и, соответственно, до сих пор находится у него. Тамаре, как женщине и матери, он мог не сказать об этом, и, судя по искренности ее тона, она совершенно уверена, что у Леонида – подлинник.

Кстати, пожалуй, и мне не следует слишком много болтать. Несомненно, нам придется произвести небольшую ревизию в архивах Всеславина, и лучше будет, если я скажу, что мы ищем копию Дюрера. Хотя уже ясно, что, если что-то найдем, это, несомненно, будет – увы! – подлинник.

Если же подтвердится вторая версия, то есть что Всеславин отдал другу подлинник, а копию взял для перепродажи и только потом какими-то неведомыми путями она попала к Леониду, то мы просто не найдем ничего.

Что ж, план действий предельно ясен.

Я взяла трубку, нашла номер Тамары и нажала на вызов.

– Тамара Львовна? Это Татьяна. Вы еще не освободились?

– Ну что вы, я давно уже дома! Это было совсем небольшое дело… Так, пустячок… Почти не заняло времени.

Ее голос был радостным, а потом легкомысленным. Так может говорить юная невеста в свой первый в жизни медовый месяц. Но взрослая, солидная женщина… Хорошо за сорок, только-только схоронившая мужа…

«Да что там такое происходит?! – раздраженно думала я, предполагая новые неожиданности и ненужные сюрпризы при встрече. – Почему мне не доложили?»

Впрочем, вслух я сказала другое:

– Вы сейчас дома? Это просто отлично! Могу я подъехать? Я уже поработала с вашими фотографиями, они мне очень помогли. Но чтобы, как говорится, расставить все точки, необходимо выяснить еще одну небольшую деталь…

– Да, пожалуйста! Подъезжайте. Рада буду снова увидеться с вами.

Нет, это что-то невероятное! Ее как подменили. Неужели шалун Эдик – виновник всех этих волшебных превращений?

Но раздумывать о пустяках было некогда. Я спустилась к машине и минут через двадцать снова входила в ставшую уже родной необъятную прихожую.

Тамара искрилась счастьем и летала по комнатам, как гимназистка.

«Ох, не Эдик! Ох, чует мое сердце, что-то тут… нечисто».

– Тамара Львовна, мне необходимо кое-что уточнить…

– Да, пожалуйста, спрашивайте.

– Извините, если снова придется затронуть печальные темы…

– Ничего… ничего, это… спрашивайте, я готова.

– После кончины мужа вы уже просматривали бумаги? Архив, экспонаты коллекции… Вы как-то упоминали, что Владислав Викентьевич имел личную коллекцию…

– Да, но… Он имел, но эти вещи тоже со временем продавались. Все-таки мой муж в первую очередь бизнесмен… был бизнесменом. Так что постоянной коллекции как таковой не было. Какие-то работы ему нравились, и они оставались у нас дольше. Вот, например, как этот Моне, который висит сейчас в кабинете, или Дюрер. Помните, я говорила вчера?

– Да, конечно.