Логика заключается в том, часто говорит Эдгар, что жизнь в большом городе настолько уныла, что мы без сожаления продадим ее за деньги. Но непунктуальность Эдгара никому не принесет выгоды. Не перебинтовав левой руки, я снова пропихиваюсь мимо повара, чтобы доставить выпивку к столику 13. Селлерс опрокидывает свою стопку едва ли не раньше, чем я успеваю поставить ее на скатерть. Остальные следуют его примеру. Тут же заказывают по второй. Где первая стопка, там обычно и вторая. Анна машет мне. Она доделала математику.

– Справилась? – говорю я.

– Ну да, конечно.

– Тогда я тебе покажу кое-что.

Подняв палец к лицу, что должно обозначать «следи внимательно», я извлекаю из-за спины романеско и бережно выкладываю ее на мраморную столешницу перед Анной. Она смотрит на капусту, потом на меня. Я объясняю, что это капуста романеско. Правда же, она удивительная? Да, соглашается Анна. Я добродушно смеюсь, обращаясь к ней, но мой смех звучит словно короткие сигналы компрессорного гудка, скорее агрессивно, чем обезоруживающе. Если тебе станет скучно, попробуй нарисовать ее. Анна кивает. Тут я снова завожу канитель о фракталах и Мандельброте, я уже рассказывал это Даме-детке. Анна слушает. Спрашивает, кто такой этот М. К. Эшер. Давай расскажу, говорю я и ораторствую дальше. И мало этого, продолжаю я. Романеско еще очень вкусная. И полезная для здоровья. Если хочешь, я попрошу повара приготовить ее на пару́, это и будет твой ужин. Сначала нарисуешь ее, а потом съешь, говорю я, издав краткий пневмосигнальный гудок. Анна кивает без устали.

Восковой мелок

Шеф-бар жаждет поговорить. Сборище за столиком 13 повергло ее в изумление. Что они затеяли, не может она понять. Да вроде они хотят зазвать Селлерса домой, чтобы он посмотрел один рисунок, говорю я. Ну это вряд ли, говорит Шеф-бар. Зачем? Оценить его? В таком случае лучше бы им обратиться к Рэймонду. Селлерс в этом не петрит. Но зато Рэймонд всюду таскает за собой этого проходимца Братланна, говорю я, и его-то уж никто к себе на пушечный выстрел не подпустит. А когда у них за столиком такая шикарная девушка, как эта молодка, общаться с Братланном вообще становится невозможно. Так и норовит ущипнуть, кобелина старый. Мерзкий тип. Хрюшон с Блезом улучили момент, когда Братланна в кои-то веки нет рядом, рассуждает Шеф-бар.

Я прохожусь пару раз по залу, проверить, все ли в порядке со столовым бельем. Поправляю скатерти, постеленные под ними подкладные скатерки. Щетку для крошек держу наготове. Мои глазные яблоки без устали обводят зал взглядом. Ничто не останется незамеченным. Это действительно так. Я знаю, как далеко продвинулась Анна, рисуя капусту. Я знаю, кем и сколько стопок спиртного выпито за столиком 13, а сколько не выпито. Дама-детка ерзает на месте, ей не сидится спокойно. Но теперь ей ведь не к кому пересесть, насколько я понимаю? Все, кто ей интересен, уже собрались за столиком 13. Что дальше? Мои глазные яблоки вступили в поединок с глазными яблоками Метрдотеля, его яблоки видят то же, что и мои, а возможно, и более того. Я по ошибке сервирую рулет обществу, собравшемуся за столиком 8. Мэтр показывает на рулет, и не успевает компания прокомментировать мой ляпсус, как я забираю рулет и несу его назад.

– И как это понимать?

– Сожалею, – говорю я.

– Кто отчеканен шиллингом, тому талером не бывать, – говорит он.

Не успел я и глазом моргнуть, а Дама-детка уже стоит возле Анны, склонилась над рисунком. Черт бы побрал Даму-детку, прыткая как блоха. Еще и Анну втянут в эту заваруху? Не мешкая, я тороплюсь к ним. Что тут происходит, спрашиваю я, но они пропускают мой вопрос мимо ушей. Я недостаточно авторитетен, чтобы удостоиться их внимания. Дама-детка даже глаз не поднимает, она обращается к Анне: «Когда я была маленькой, я постоянно что-нибудь выдумывала. Жила, полностью погрузившись в собственный мир. Могла часами просиживать за вырезанием картинок из журналов». Классика жанра. Дама-детка с чувством распространяется о своем детстве, давая понять, что она еще не полностью с ним распрощалась и остается в душе все той же наивной девочкой. Теперь она ногтем показывает, где Анна немножко напортачила с рисунком. Я постоянно мыла руки, говорит она Анне. Я объявила войну микробам. Я терпеть не могла, чтобы меня торопили по утрам. Она фыркает. Я объявила войну времени. Я объявила войну беспокойству. Я объявила войну темноте. Я объявила войну тишине. Я объявила войну жиру. Анна продолжает рисовать. А потом я объявила войну войне, говорит Дама-детка и взглядывает на меня.

– Значит, не мне одной демонстрируют эту великолепную капусту?

– Анна хотела нарисовать ее.

– У меня не получится, наверное, точь-в-точь ее нарисовать, – говорит Анна.

– Рисунок просто классный, не буду вам мешать, – говорит Дама-детка.

Анна машет ей рукой.

– Сладкая какая! – говорит Дама-детка и машет ей в ответ. – Она со мной заигрывает. Ты со мной заигрываешь, Анна?