Читаем Ремесло полностью

Что-то подозрительное в нем обнаружил. А впрочем, это ерунда. Мы были в хороших отношениях, Единственное меня чуточку настораживало: литератор и пролетарий, жил он весьма комфортабельно. Приобретал где-то шикарную одежду. Интересовался мебелью...

Нельзя, будучи деклассированным поэтом, заниматься какими-то финскими обоями. А может быть, я просто сноб...

Зачем я рассказываю о Котельникове? Это выяснится чуть позже.

ВСЕ РУШИТСЯ

Однажды Котельников попросил на время мои рассказы.

- У меня есть дядя, - сказал он, - главный редактор эстонского Кинокомитета. Пусть ознакомится.

- Пусть.

Я дал ему "Зону". И забыл о ней.

И вот пронесся слух - у Кительникова обыск.

Вообще наступила тревожная пора. Несколько молодых преподавателей ТПИ уволили с работы. Кому-то инкриминировали самиздат, кому-то - чистую пропаганду. В городе шли обыски. Лекторы по распространению грозно хмурили брови.

Чем это было вызвано? Мне рассказывали такую версию.

Группа эстонцев направила петицию в ООН. "Мы требуем демократизации и самоопределения... Хотим положить конец насильственной русификации...

Действуем в рамках советских законов... "

Через три дня этот меморандум передавали западные радиостанции.

Еще через неделю из Москвы поступила директива - усилить воспитательную работу. А это значит - кого-то уволить. Разумеется, помимо следствия над авторами меморандума. Ну и так далее.

У Котельникова был обыск. Не знаю, в чем он провинился. Дальнейших санкций избежал. Не был привлечен даже к качестве свидетеля.

Среди прочих бумаг у него изъяли мои рассказы.

Я отнесся к этому спокойно. Разберутся - вернут.

Не из-за меня же весь этот шум. Там должны быть горы настоящего самиздата.

То есть я был встревожен, как и другие, не больше.

Ждал верстку.

Вдруг звонит Эльвира Кураева:

- Книжка запрещена. Подробностей не знаю.

Больше говорить не могу. Все пропало...

Примерно час я находился в шоке. Потом начал сопоставлять какие-то факты. Решил, что между звонком Эльвиры и обыском Котельникова есть прямая связь.

Мои рассказы попали в КГБ. Там с ними ознакомились.

Восторга, естественно, не испытали. Позвонили в издательство - гоните, мол, этого типа...

Видно, я из тех, на ком решили отыграться.

Звоню Котельникову:

- Кто тобой занимается?

- Майор Никитин.

Я пошел в КГБ. Захожу. Маленькая приемная, стул, две табуретки. Постучал в окошко. Выглянула женщина.

- К майору Никитину, - Ждите.

Минут десять прошло. Заходит тип в очках. Среднего роста, крепкий, на инженера похож.

- Товарищ майор?

- Капитан Зверев.

- А где майор Никитин?

- В командировке. Изложите ваши обстоятельства.

Я изложил.

- Должен навести справки, - говорит капитан.

- Когда мне рукопись вернут?

- Наберитесь терпения. Идет следствие. В ходе его станет ясно, какие бумаги мы приобщим к делу.

Позвоните в среду.

- Когда Никитин вернется?

- Довольно скоро.

- А почему мою книжку запретили?

- Вот этого я сказать не могу. Мы к литературе отношения не имеем.

Ладно, думаю, подожду.

Зашел в издательство. Эльвира страшно перепугалась.

Увела меня на пожарную лестницу. Я говорю:

- Объясните мне, что происходит?

- Не могу. И более того, не знаю. Просто намекнули, что книга запрещена.

- Намекнули или дали соответствующее указание?

- Это одно и то же, - Я пойду к Акселю Тамму.

- Не советую, Что вы ему скажете? Я же сообщила вам о запрете неофициально.

- Что-нибудь скажу. Мол, ходят слухи...

- Это несерьезно. Ждите, когда он сам вас известит.

Ужев издательстве мне показалось, что люди здороваются смущенно, На работе - то же самое.

День проходит, второй, третий. Звоню капитану.

- Пока, - говорит, - никаких известий.

- Пусть мне рукопись вернут.

- Я передам. Звоните в пятницу...

Эльвира молчит. На работе какая-то странная обстановка. Или мне все это кажется...

Пятница наступила. Решил не звонить, а пойти в КГБ. Чтобы им было труднее отделаться.

Захожу в приемную. Спускается новый, в очках.

- Могу я видеть капитана Зверева?

- Болен.

- А майор Никитин?

- В командировке. Изложите свои обстоятельства мне...

Я начал понимать их стратегию. Каждый раз выходит новый человек. Каждый раз я объясняю, в чем дело. То есть отношения не развиваются. И дальше приемной мне хода не будет...

Я как дурак изложил свои обстоятельства.

- Буду узнавать.

- Когда мне рукопись вернут?

- Если рукопись будет приобщена к делу, вас известят.

- А если не будет приобщена?

- Тогда мы передадим ее вашим коллегам.

- В секцию прозы?

- Я же говорю - коллегам, журналистам.

- Они-то при чем?

- Они - ваши товарищи, пишущие люди. Разберутся, как и что...

Товарищи, думаю. Брянский волк мне товарищ...

Я спросил:

- Вы мою рукопись читали?

Просто так спросил, без надежды.

- Читал, - отвечает.

- Ну и как?

- По содержанию, я думаю, нормально... Так себе...

Ну, а по форме...

Я смущенно и горделиво улыбнулся.

- По форме, - заключил он, - ниже всякой критики...

Попрощались мы вежливо, я бы сказал - дружелюбно.

В понедельник на работе какая-то странная атмосфера.

Здороваются с испугом. Парторг говорит:

- В три часа будьте у редактора.

- Что такое?

- В три часа узнаете.

Подходит ко мне дружок из отдела быта, шепчет:

- Пиши заявление.

- Какое еще заявление?