Читаем Рембо и связь двух веков поэзии (СИ) полностью

Внимательное прочтение книги убеждает, что Рембо хотел закончить книгу революционной главой "Утро", но не смог пойти на столь оптимистическое завершение, казавшееся ему самому нереальным.

Современных прогрессивных французских критиков особенно поражает, что Рембо в своей последней книге (гл. IV) таким образом пишет о поисках способа, как "изменить жизнь", будто ему был близок великий тезис Маркса о Фейербахе.

Но в то же время, завещая другим разрешение задачи "изменить жизнь", сам поэт чувствует себя опустошенным, конченным человеком, хочет доказать, что на него, как на дикого галла, язычника, не должны распространяться законы и мораль западной христианской цивилизации. Такое право Рембо объясняет своей первобытностью, дикостью, тем, что он "никогда не следовал заветам Христовым, ни заветам государей - наместников Христа". Рембо и предполагал первоначально назвать свое произведение "Языческой книгой" или "Негритянской книгой": "Я никогда не был христианином... я не понимаю законов, у меня нет нравственного чувства, я дикарь... Да, свет ваш застлан от глаз моих..."

Однако в "Одном лете в аду" нельзя всюду искать четкой последовательности. Здесь встречаются хотя и продиктованные отвращением к буржуазному миру, но имеющие мало общего с прогрессивными социальными преобразованиями планы, как вырваться из "болота западного мира". Всякий труд кажется Рембо принудительным. Он был бы рад отказаться от труда: "Мне отвратительны все занятия. Хозяева и рабочие, все мужики - отребье. Рука с пером стоит руки за плугом... Я неприкосновенен, и все это меня не касается".

Случается, что мысли Рембо приобретают какой-то конкистадорский характер. Это порождало на ранних этапах изучения Рембо суждения, будто поэт действительно был готов опуститься до идеи "сверхчеловека": "Я покидаю Европу: морской ветер обожжет мне легкие. Гиблые страны забудут меня. Плавать, мять траву, охотиться, особенно курить; пить напитки, крепкие, как кипящий металл... Я вернусь с железными членами, со смуглой кожей, с бешеным взглядом: по моему виду меня сочтут человеком сильной расы. У меня будет золото: я буду празден и груб. Женщины ухаживают за такими свирепыми инвалидами, возвратившимися из южных стран. Я вмешаюсь в политические дела. Буду спасен".

"Однако мы не отплываем", - пишет Рембо. В глубине души он сознает, что скорее может оказаться в роли угнетенного, чем угнетателя. Рембо признается, что он "отверженный" и для него самое лучшее - "забыться в хмельном сне на прибрежном песке". Поэт часто представляет себя порабощенным: "Белые высаживаются. Грянула пушка! Заставят креститься, носить одежду, работать...".

Утверждению буржуазного прогресса, официальной истории Франции в главке "Дурная кровь" Рембо противопоставляет не только свое право древнего галла, право всякого дикаря, не желающего знать цивилизации, но и "шаритэ" понятие, употребляемое им в смысле "социальное единение".

И калейдоскопическом стиле "Одного лета в аду" временами можно натолкнуться на мысли и образы, которых ждала великая будущность: здесь и слова поэта о том, что он из тех, "кто поет во время казни", ставшие лейтмотивом стихотворения Арагона о героях Сопротивления; здесь и несогласие с господней волей спасти именно поэта среди потерпевших кораблекрушение, вдохновившее Элюара на строки - девиз, что, пока на земле есть насильственная смерть, первыми должны умирать поэты.

VII. Эпилог

"Одно лето в аду" понимали как прелюдию к дальнейшей и не составляющей тему этой статьи уже не литературной жизни Рембо. Высокие социальные замыслы он объективно и не мог, и не умел осуществить. Ему не только не было дано вступить в те "ослепительные города будущего", о которых он мечтал, но он при его исключительных способностях, отменной энергии, молодости и крепком здоровье был обречен вести жизнь нищего бродяги.

Возвращаясь домой, в Шарлевиль или на ферму матери Рош, Рембо работает, как батрак, за одни "харчи". По вечерам, никому не нужный, забившись в угол, он пытается довершить приобретенное в скитаниях знание языков или учит их по случайным книгам и словарям: к уже известным ему языкам - латыни, английскому, немецкому - один за другим прибавляются испанский, итальянский, голландский, новогреческий, арабский. Пособием по русскому языку ему служил новогреческо-русский словарь...

В очередное путешествие Рембо отправляется, как правило, весной, когда теплее, и без средств на проезд, пешком. Странного оборванца с неоформленными документами брали на работу неохотно. Его бродяжничество вызывало подозрение властей в Германии и Австрии, опасавшихся беглецов-коммунаров, и его по этапу возвращали во Францию или передавали для этой цели французским консулам. Кроме того, ночевки на холоде, отсутствие теплой одежды приводили к тому, что Рембо заболевал, начинал бояться холодов становившейся ему все более ненавистной Европы. А на тот Восток, который манил его свободой от всякого мещанства, отправиться без средств было непросто.