Читаем Рембо и связь двух веков поэзии полностью

"Одно лето в аду" отличается большей внутренней цельностью, чем "Озарения". Сохраняя способное и, виртуозно использовать звучание и ритм, Рембо отrазывается от произвольной игры "словами на воле" и реже отвлекается от синтаксической и логической точности. В книге немало образных и в то же время афористически сжатых фраз, врезающихся в память читателя. Все эти изменения стиля объясняются конкретной содержательностью книги и определенностью ее антиясновидческого и, таким образом, антисимволистского замысла.

Рембо остро чувствовал кризис своего искусства и неспроста посвятил книгу "дорогому Сатане" - "покровителю писателей, не приносящих ни радости, ни познания".

Повествуя о своем "пребывании в аду", Рембо склонен сам предположить, что его развитие как поэта пошло по нисходящей линии: "Разве не пережил я однажды милой, героической легендарной юности, достойной быть увековеченной на золотых листах?.. Каким преступлением, каким заблуждением заслужил я свое сегодняшнее бессилие?.. Я, я не могу изъясниться лучше, чем нищий со своими бесконечными "Господи" и "Матерь божья". Я больше не умею говорить!".

Рембо рассказывает трагическую повесть о своих эстетических блужданиях: "Однажды вечером я усадил Красоту к себе на колени. - И она показалась мне горькой. - И я оскорбил ее... Я достиг того, что в моей душе исчезла всякая человеческая надежда".

Воплощению теории ясновидения в своем творчестве Рембо посвятил особую главку "Одного лета в аду" - "Бред II. Алхимия слова".

"Ко мне! - восклицает он. - Слушайте историю одного из моих безумств". И поэт повествует, как он "изобретал цвета гласных" и хотел создать поэзию, воздействующую на все органы чувств. Он экспериментировал, "записывая молчания", "фиксируя головокружения". Поэт приводит сам образцы своих стихотворений, созданных по таким рецептам, и трактует эти стихи теперь отчужденней и отрицательней, чем любой критик, - как непонятные или как пустяшные.

Рембо заранее объясняет несостоятельность символизма как метода художественного видения: "Я привык к простой галлюцинации: я вполне искренне видел мечеть на месте завода, упражнения на барабанах, проделываемые ангелами, коляски на дорогах неба, гостиную на дне озера... Затем я объяснил мои магические софизмы при помощи словесных галлюцинаций. Я кончил тем, что счел священным расстройство своих мыслей". "Ни один из софизмов сумасшествия, - сумасшествия, которое нужно держать взаперти, - не был забыт мною...".

Поэт безжалостно исповедуется в своем нервном истощении и в разочаровании в магической силе ясновидца: "Я пробовал изобрести новые цветы, новые звезды, новые виды плоти, новые языки. Я поверил, что обладаю сверхъестественным могуществом. И что же!.. Я! Я, который счел себя магом или ангелом, освобожденным от всякой морали, я снова брошен на землю с обязанностью искать работу, обнять грубую действительность! Мужик!..".

Оставив планы воздействия на мир при помощи поэзии ясновидения, Рембо вообще не собирался возвращаться к искусству, возможности которого снова казались ему скудными. Энергическому выражению идеи этого разрыва способствовали личные обстоятельства. Летом 1873 г. поэзия ассоциировалась с опротивевшим ему Верленом, с хмельными ссорами, с тем бедственным днем 10 июля, когда Верден покушался на жизнь Рембо.

В сохранившемся отрывке первоначальной рукописи "Одного лета в аду" решение Рембо оставить поэзию выражено еще более энергическим образом: "Я ненавижу теперь мистические порывы и стилистические выверты. Теперь я могу сказать, что искусство - это глупая выдумка... Я приветствую добр".

Когда в 1950-1960-е годы Рембо в свете социального и патриотического опыта Сопротивления был понят по-новому, стало ясно, что приветствие "доброте" связано с XII строфой стихотворения "Парижская оргия", служит составляющей частью революционных идей этого стихотворения, что такое приветствие ведет к "Рыжекудрой красавице" Аполлинера, к этому завещанию Убитого Поэта, принятому из его рук бойцами и поэтами Сопротивления.

Рембо - отрицатель символистской поэзии - кончает V главку книги словами: "Теперь я умею приветствовать красоту"!

Гуманистические идеи Рембо перемешивались с индивидуалистическими мечтаниями. Он и в "Одном лете в аду" время от времени как бы задавался вопросом, в чем была сила его воззрений 1870-1871 гг., говорил о своем участии к "бедным труженикам", доверие которых сделало бы его счастливым, выражал желание "приветствовать рождение нового труда, новую мудрость, бегство тиранов и демонов, конец суеверия - первым поклониться Рождеству на земле", был готов приветствовать гуманность ("Salut a la boni.").

В тексте двух предпоследних главок "Одного лета в аду" вновь столь сгущаются темы революционной грозы, с проблесками света и наступающей затем зарей, что делается понятным, почему из горстки авторских экземпляров, которые Рембо получил и раздарил, несколько было им адресовано коммунарам-эмигрантам (Вермершу, Андрие).