Читаем Реликвия полностью

Между тем пробил шестой час по иудейскому времяисчислению; окончился трудовой день, и в преторию повалили рабочие с соседних красилен, вымазанные красной и синей краской. Пришли синагогальные писцы с таблицами под мышкой; садовники с серпами через плечо и миртовой веточкой в тюрбане; портные с подвешенной за ухо длинной железной иглой… В углу финикийские музыканты настраивали свои арфы, жалобно свистели на глиняных флейтах; на самом видном месте прохаживались проститутки-гречанки из Тивериады, в желтых париках; они высовывали кончик языка и встряхивали подолом хитонов, распространяя аромат майорана. Легионеры с пиками наперевес окружали железным кольцом Иисуса. Теперь трудно было разглядеть его сквозь шумящую толпу, в которой гортанный говор моавитян и жителей пустыни выделялся среди мягкой и певучей халдейской речи…

Под галереей слышалось позвякивание колокольчика: там ходил огородник; в плетеном коробе, устланном виноградными листьями, он нес спелые смоквы из Витфагеи. После стольких треволнений мне захотелось есть; перевесившись через перила, я спросил, почем он продает эти лакомые плоды хваленых евангельских садов. Садовник рассмеялся и протянул ко мне руки, словно встретил старого друга:

— Что для нас с тобой несколько ягод, о сын изобилия, пришедший к нам из-за моря? Бог Израиля велит братьям делиться дарами и добрым словом! Эти плоды я сорвал с дерева в час, когда день занимается над Хевроном; они полны сока и даруют отраду; такие плоды не стыдно подать к столу у самого Анны!.. Но зачем слова, когда сердца наши бьются заодно? Возьми эти смоквы, лучшие во всей Сирии, и да благословит господь родившую тебя!

Я знал, что все это не более чем любезные слова, принятые при купле и продаже со времен патриархов. Я тоже исполнил установленный ритуал: сказал, что всевышний велел платить за плоды земли монетой, отчеканенной государями… Тогда огородник, склонив выю, смирился перед божественной волей. Поставив корзину на плиточный пол, он взял в свои черные, выпачканные землей руки по смокве.

— Воистину, — воскликнул он, — велик единый бог. И раз таково его повеление, я должен назначить цену за дарованные им плоды, сладкие, как уста супруги! И будет справедливо, о сын изобилия, взять с тебя за эти два сочных, душистых плода, отягощающих мне ладони, полноценный трафик.

О всемогущий бог Израиля! Еврей требовал за каждую инжирину целый тостан в переводе на португальские деньги! «Ах, грабитель!» — закричал я. Но есть мне все-таки хотелось, смоквы были соблазнительны на вид, и я предложил драхму за столько ягод, сколько войдет в мой тюрбан. Торговец схватился за свой хитон с таким видом, как будто собирался разодрать его с досады. Он уже раскрыл рот, чтобы призвать в свидетели Иегову, Илию, всех своих покровителей-пророков, но тут мудрый Топсиус, рассердившись, показал ему мелкую железную монетку с выбитой на ней лилией и сухо сказал:

— Воистину велик бог Израилев! А ты громогласен и пуст, как бурдюк, надутый воздухом. Даю тебе за всю корзину вот этот меан. А если не хочешь, то я знаю дорогу не только в храм, но и на огороды и знаю, где на берегах Эн-Рогеля растут лучшие яблони. Убирайся прочь!

Торговец, торопливо взобравшись повыше, к перилам галереи, высыпал инжир в полу моего плаща, которую я подставил с видом оскорбленного достоинства, затем, оскалив белые зубы, со смехом сказал, что мы щедры, как роса Кармила!

Этот завтрак на «Иродовом подворье», состоявший из витфагейских смокв, показался мне удивительно вкусным. Но едва мы расположились с плодами на коленях, как я заметил внизу какого-то тощего старика: он неотрывно и приниженно смотрел на нас слезящимися, измученными глазами. Мне стало жаль его, и я уже хотел кинуть ему несколько смокв и серебряную монету Птолемеевой чеканки, как он, засунув трясущуюся руку за пазуху своей оборванной одежды, протянул мне с вымученной улыбкой какой-то блестящий камень. Это была овальная алебастровая пластинка с резным изображением храма. Бока Топсиус рассматривал ее с придирчивостью ученого, старик извлек из-за пазухи другие медальоны: на мраморе, ониксе, яшме, с изображением скинии в пустыне, врезанными в камень названиями племен, неясными полурельефными фигурами, запечатлевшими сцены из битвы Маккавеев… Потом он поник, сложив руки на груди. На красивом лице, изборожденном морщинами, что-то дрожало от тревоги, страха, словно от нас одних он ждал милосердия и успокоения.