Читаем Реликвия полностью

Все здесь было исполнено покоя и латинского изящества. Густой ковер трав тянулся вниз по склону до обсаженной лавандой аллеи. В середине газона алые цветы обрисовывали инициалы Валерия Грата. Вокруг розовых кустов и клумб с лилиями, окруженных полосою миртов, блистали благородные вазы коринфского мрамора, из которых свисали ветки аканта. Раб в сером плаще с капюшоном подстригал тисовое дерево, придавая ему форму урны; рядом высокий букс уже был искусно подстрижен в виде лиры. Ручные птицы что-то клевали на дорожках, посыпанных красным песком, другие расхаживали по ровной платановой аллее; между ветвями тянулись гирлянды плюща, похожие на украшения. Лавры укрывали своею тенью наготу статуй. В виноградной беседке с бюстом Эскулапа, рядом с бронзовым бассейном, где плескалась вода, сидел старик в тоге; лицо его дышало покоем и довольством, улыбаясь, он читал свиток папируса. Юная девушка в белой полотняной одежде и с золотой стрелой в волосах сплетала гирлянды из цветов, лежавших грудой у нее на коленях… Когда копыта наших лошадей простучали мимо, она подняла на нас светлый взор. «О, salve, pulcherrima!»[11] — возгласил Топсиус. Я тоже крикнул: «Viva la gracia!»[12] В ветвях цветущих гранатовых деревьев пели дрозды.

Несколько дальше неистощимый Топсиус снова остановил меня, чтобы указать на другое здание, стоявшее под кипарисами среди поля; оно имело сумрачный и суровый вид. Мой спутник сказал, понизив голос, что здесь живет Озания, член синедриона, богатый иерусалимский саддукей из первосвященнической династии Бэофов. Ни одно языческое украшение не оскверняло стен этого дома. Квадратный, замкнутый, упрямый, он олицетворял неуклонность закона. Но обширные житницы, крытые соломой, виноградники, давильни — все говорило о богатствах, нажитых грабительскими поборами. Десять рабов не могли справиться с охраной зерна, бурдюков с вином, бараньих стад, клейменных красной печатью, — все это было собрано к пасхе в счет десятины. У самой дороги, среди розовых кустов, сияла показным благочестием свежевыбеленная семейная усыпальница.

Незаметно доехали мы до пальмовой рощи, посреди которой ютится Витфагея. По известной Топсиусу цветущей тропинке мы стали подниматься на Елеонскую гору к «Давильне моавитянки» — так называлась стоянка для караванов на этой древней, нескончаемой Царской дороге, идущей от Египта до самого Дамаска, обильного водой.

Зрелище, открывшееся нашему взору с вершины горы, было ослепительно. Среди оливковых рощ, спускающихся к Кедрону, среди яблоневых садов, протянувшихся до самого Силоама, среди «Гробниц пророков» и даже в той стороне, где пылится дорога на Хеврон, — целый народ, ставший тут лагерем, шумно пробуждался от ночного отдыха. Черные пастушьи палатки из овечьих шкур, прижатых к земле камнями; холщовые навесы идумейцев, белевшие на солнце среди трав; шалаши из веток, в каких ютятся аскалонские овцеводы; ковровые шатры паломников из Невфалима, подвешенные на кедровых шестах, — вся Иудея собралась у ворот Иерусалима на празднование священной пасхи! Мало того, вокруг казармы, где стояли легионеры, расположились греческие купцы из Декаполы, финикийские ткачи из Тивериады и даже язычники, прибывшие сюда через Самарию из Кесарийских земель и с побережья.

Мы ехали медленно и осторожно. Развьюченные верблюды безмятежно пережевывали жвачку в тени маслин; стреноженные перейские кобылицы клонили головы, отягощенные длинной пышной гривой. В палатках с откинутыми полотнищами можно было разглядеть развешанное оружие, блестели эмалью большие блюда; у входа девушки толкли зерно между двух камней — быстро мелькали унизанные браслетами руки. Иные доили коз; повсюду разжигались жаровни. Поставив на плечо изящный кувшин и держа за руки детей, женщины спускались вереницей к Силоамскому источнику и пели.

Лошади задевали ногами натянутые веревки идумейских палаток. Наконец пришлось совсем остановиться перед разостланным прямо на земле ковром, на котором купец из Кесарии в ярком карфагенском плаще, расшитом цветами, разложил египетские полотна, косские шелка и богато изукрашенное оружие, а в каждой руке держал по флакону и громко выхвалял ассирийский нард и ароматические масла Парфии… Толпа расступилась, чтобы пропустить лошадей; в нас впивались томные, презрительные взгляды; некоторые сквозь зубы пускали нам вдогонку бранное слово; профессорское пенсне Топсиуса вызывало насмешливые улыбки; в жестких бородах хищно оскаливались зубы.