Читаем Реликвия полностью

Я сладко зевнул и приготовился забраться под одеяло, как вдруг отчетливо услышал за перегородкой плесканье воды в ванне. Взволновавшись, я стал прислушиваться. В скорбной могильной тишине, неизменно царящей в Иерусалиме, до меня явственно донесся шум губки, которая шлепнулась в воду. Я прижал ухо к обоям в голубеньких цветочках. Босые ноги прошли по циновке, устилавшей кирпичный пол, затем раздался тихий плеск, как будто чья-то рука пробовала температуру воды. Горя как в лихорадке, я прислушивался к сокровенным шумам неспешного, блаженного купанья: бульканью выжатой из губки воды, шуршанью руки по мыльной пене, сладкому вздоху тела, вытянувшегося в теплой воде, куда для запаха прибавлено немного духов. В висках у меня застучало от прилива крови; я лихорадочно шарил рукой по стене в поисках какого-нибудь отверстия или щели. Попытался даже провертеть дырку ножницами, но они сломались в толще штукатурки… Снова зажурчала, стекая с губки, вода. Дрожа всем телом, я воображал, как капля за каплей бегут по ложбинке между крепкими, белыми грудями, которые так туго натягивали голубую саржу…

Я не выдержал: в одном белье вышел босиком в пустынный коридор и приник к замочной скважине вытаращенным, налитым кровью глазом — еще немного, и огонь обжег бы красавицу… В светлой дырочке скважины я различал полотенце, упавшее на циновку, красный капот, кусочек белого полога ее кровати. Капли пота выступили у меня на затылке; я стоял нагнувшись и ждал, когда она мелькнет, голая и прекрасная, в крошечном светлом кружке. Вдруг сзади скрипнула дверь; яркий свет залил стену. Это был бородач, в жилетке, с подсвечником в руке! И мне, злополучному Рапозо, некуда было улизнуть: с одной стороны высилось его огромное туловище, с другой темнел тупик коридора. Молча, не спеша, методично Геркулес поставил на пол свечу, поднял ногу в сапоге с толстой подошвой и пнул меня в бок. «Скотина!» — взревел я. Он зашипел: «Молчать!» — и, прижав меня к стене, несколько раз обрушил свой кованый, твердый, как копыто, сапог на мои ляжки, ягодицы, голени, на все мое балованное, холеное тело! После этого он хладнокровно поднял с пола подсвечник.

Бледный от ярости, я выпрямился и с достоинством произнес:

— Знаете ли, что вас спасло, мистер бифштекс? То, что близко гроб господень. Из-за тетушки я не желаю скандалов… Но, очутись мы в Лиссабоне, за городом, в одном известном мне местечке… я бы из вас лепешку сделал! Благодарите бога, что уцелели. Я бы из вас лепешку сделал!

И с гордым видом, прихрамывая, я отправился к себе, чтобы примочить арникой ушибленные места. Так прошла моя первая ночь в Сионе.

На следующий день мудрый Топсиус затеял утреннюю прогулку к Елеонской горе и к чистому Силоамскому источнику. Я же, чувствуя себя разбитым и негодным для верховой езды, остался на полосатом диване в обществе «Человека с тремя парами брюк». Я не имел ни малейшего желания встречаться с бесцеремонным бородачом а потому не выходил в столовую, сославшись на недомогание и хандру. Но когда солнце погрузилось в средиземную волну, я снова был здоров и полон энергии. Поте обещал нам на этот вечер пир сладострастия у Фатмэ, гостеприимной дамы, содержавшей в Армянском квартале целую голубятню нежных горлиц; нам предлагалось полюбоваться искусством знаменитой палестинской танцовщицы, «Розы Иерихона»: ее «танец пчелы» с вращением бедер способен был, как говорили, расшевелить самого холодного и совратить самого целомудренного…

Укромный вход к Фатмэ, замаскированный высохшей виноградной лозой, был пробит в почерневшей стене рядом с башней Давида. Фатмэ уже ждала нас. Это была толстая старуха в белом покрывале, с коралловыми бусами в волосах и оголенными руками, на которых выделялись рубцы от чумных бубонов. Она подобострастно склонилась к моей руке, возложила ее на свою смазанную маслом голову, потом поднесла к накрашенным губам и торжественно подвела меня к темной портьере с золотыми кистями, напоминавшей покрывало на гроб. Я дрожал от волнения, переступая наконец порог безмолвного сераля с его головокружительными тайнами и благоуханием роз.

Мы вошли в свежевыбеленную залу; поверх жалюзи висели красные занавески; вдоль стен тянулся сплошной диван, обитый желтым шелком с более светлыми шелковыми же заплатами. На небольшом персидском коврике стояла жестяная жаровня, с которой еще не убрали остывшую золу; тут же валялась забытая бархатная туфелька, расшитая блестками. С серого деревянного потолка, посредине которого растеклось пятно сырости, свисала на двух цепях с кисточками керосиновая лампа. В углу дивана лежала среди подушек брошенная мандолина. В душной комнате сладковато пахло плесенью и росным ладаном. По изразцовым нишам окон ползали тараканы,