Читаем Реликвия полностью

Затем разговор перешел на честолюбие, честолюбие законное, которое можно питать в своем сердце, не погрешив против господа. Так, заветным желанием нотариуса Жустино было приобрести усадебку на Миньо, с кустами роз и виноградными беседками, где он мог бы ходить в туфлях и халате, доживая на покое свой век.

— Нет, Жустино, — сказала тетушка, — боюсь, вам будет недоставать вашей любимой мессы в соборе Непорочного зачатия… Когда привыкнешь к службе в какой-нибудь одной церкви, то другая уж не даст того утешения… Если бы у меня отняли мессу у святой Анны, я бы, право, зачахла от тоски…

Каноником этой церкви был падре Пиньейро; дона Патросинио расчувствовалась и положила ему на тарелку вторую порцию курятины; тогда и падре Пиньейро открыл нам свои задушевные мечты. Они были возвышенны и благочестивы. Падре желал видеть восстановление папы на неколебимом и процветающем престоле, где некогда воссиял во славе Лев X…

— Хоть бы сан его пощадили! — воскликнула тетушка. — Но святой отец, наместник божий на земле, заточен в темнице, одет в рубище, спит на соломе… На такое способны только изверги! Все это проделки евреев!

Она отхлебнула глоток теплой воды — своего любимого питья — и ушла в себя, мысленно читая «Аве Мария» за благополучие его святейшества и за скорый конец его пленения.

Доктор Маргариде попытался ее утешить. Он не верит, что его святейшество спит на соломе. Люди просвещенные, побывавшие в тех местах, утверждают, что при желании святой отец мог бы располагать даже собственной каретой.

— Этого, конечно, мало, дорогая сеньора; это далеко не все, что приличествует наместнику бога: но все-таки собственная карета — весьма большое удобство…

Тут падре Казимиро, улыбаясь приятнейшей улыбкой, пожелал узнать (поскольку прочие уже поделились своими честолюбивыми мечтами), какие помыслы таит наш ученый, наш славный доктор Маргариде.

— Просим, просим! — подхватили остальные.

Тот важно улыбнулся.

— Разрешите мне прежде, дорогая сеньора дона Патросинио, взять порцию тушеного языка, который нам как раз несут и который выглядит весьма аппетитно.

Наложив кушанья себе на тарелку, почтенный юрист признался, что желал бы стать членом королевского совета. Не ради почестей, не мундира ради жаждет он этого отличия, но для того лишь, чтобы лучше послужить священному принципу единовластия…

— Только для этого! — с силой повторил он еще раз. — Я хотел бы перед смертью, — надеюсь, дона Патросинио, почтенная моя сеньора, вы простите мне сильное выражение, — я хотел бы угробить одним ударом гидру атеизма и анархии. Я сумел бы нанести ей этот удар!

Все с жаром подтвердили, что доктор Маргариде достоин столь высокой чести. Он с чувством благодарил. Затем повернул в мою сторону важное бледное лицо:

— А что же наш Теодорико? Теодорико еще не сказал, какие замыслы лелеет он в своем сердце.

Я покраснел. Перед моим внутренним взором немедленно засияли золотые канделябры, племянницы папы римского, пена шампанских вин — словом, Париж, головокружительный, упоительный город, исцеляющий от любых страданий. Но я тут же потупил глаза и твердо заявил, что единственное мое желание — читать подле тетушки молитвы для пользы и спокойствия души.

Однако доктор Маргариде отодвинул тарелку и продолжал настаивать: по его мнению, юноша разумный, здоровый, бакалавр наук и безупречный кавальейро может, ничем не погрешив против бога и не оскорбив неблагодарностью тетушку, питать в себе какой-нибудь честолюбивый замысел…

Я питаю замысел! — выпалил я, вдруг решившись, точно копьеметатель, пустивший дротик. — Я питаю, доктор Маргариде! Мне бы очень хотелось съездить в Париж.

— Святители! — ахнула сеньора дона Патросинио. — В Париж!

— Осмотреть тамошние церкви, тетечка!

— Незачем ездить в такую даль за красивыми церквами, — отрезала она. — Слава богу, у нас в Португалии все есть: и богослужения с органом, и драгоценные чаши для святого причастия, и процессии с хоругвями, и хорошие певчие, и нарядные статуи… и во всем этом никто нас, португальцев, не побьет!

Устыдившись, я умолк. Просвещенный доктор Маргариде горячо одобрил религиозный патриотизм тетушки. Разумеется, не в безбожной республике следует искать истинного величия церкви.

— Нет, милая сеньора, если бы я захотел видеть нашу святую церковь во всем ее великолепии, если бы я располагал досугом, то поехал бы отнюдь не в Париж… Хотите знать, уважаемая сеньора дона Мария до Патросинио, куда бы я поехал?

— Любезный доктор, — догадался падре Пиньейро, — поспешил бы прямехонько в Рим…

— Берите выше, Пиньейро! Берите выше, дорогая моя сеньора!

Выше? Ни добряк Пиньейро, ни тетушка не могли представить себе ничего выше папского Рима. Но доктор Маргариде многозначительно поднял свои густые угольно-черные брови: