Читаем Реквием полностью

Я мог обследовать окрестности дома и сарая бесчисленное количество раз, всегда находя что-то новое. Обследуя длинный стог соломы за сараем в поисках оброненных курами яиц, я больно ударился ногой о металл. Разрыв солому, я обнаружил залежи металлолома, чем облегчил классу выполнение плана по сбору металлолома. Лишь более чем через полвека, Таисией Степановной мне было предъявлено «обвинение» в терроризме: уничтожении богатого наследства — бельгийской маслобойки.

Единственные два места, куда, по выражению бабы Волиянки, меня не таскало, были соломенная буда в огороде и чердак дома. Ах, как мне хотелось там побывать!..

Одежда, по выражению мамы, на мне горела. Одевая меня утром, мама не была уверена, что назавтра я смогу одеть ту же одежду. До школы я одевался предельно просто и удобно. Одев на меня отцовы черные трусы, которые подчас закрывали мои ноги почти до щиколоток, мама стягивала резинку на моем животе. Так и бегал всё лето с утра до ночи, да и ночи проводил в тех же трусах до самой осени, пока не приходила пора одевать брюки.

Однажды, когда мы обследовали состояние швейных машин за сараем Савчука, хозяин погнался за нами в сторону Натальских. Перелезая впопыхах через забор из острых кольев, я зацепился трусами за кол. А Савчук, которого мы боялись из-за его звероватого вида, уже настигал. Рванувшись изо всех сил, я разорвал промежность трусов и несколько дней щеголял в длинной черной юбке со стрепихами спереди и сзади. Почти так, как сейчас любят изысканно одеваться модницы.

Одного взгляда Штефана было достаточно, чтобы оценить состояние моего немудреного одеяния. Два дня никто из домашних, слава всевышнему, не замечал распоротой штанины брюк, недавно купленных отцом в Могилеве. Штефан, мельком взглянув на меня, приказал снять штаны. Через полминуты брюки были как новые.

Но чаще всего Штефан строчил мои порванные карманы штанов. Сами карманы с каждым ремонтом становились все более мелкими и так нужные мне гвозди, старые ключи, крупные гайки, пудэлки (круглые складывающиеся жестяные коробочки от сапожного крема), а то и зуб от бороны начинали вываливаться, как только я садился на корточки.

Однажды Штефан шил что-то для отца. Из оставшихся лоскутков материала Штефан сшил мне кепку. Я был по-настоящему счастлив. Особенно мне нравился большой круглый пуп в самом центре кепки.

В дальнейшем Штефан, бывало, шил мне по две-три кепки в год. Кепки мы разбивали палками, играя в гуталки. На воткнутую в землю палку надевали кепку, которую надо было сбить. Все участники игры гутали палками с булавой на толстом конце. Особенно страдали козырьки.

Я приходил к Штефану и молча, протягивал изуродованную кепку для ремонта. Повертев в руках бывший головной убор, Штефан, как правило, шил мне новую кепку. Особенно мне нравились кепки, сшитые из разноцветных клиньев и большим пупом наверху.

Запомнилась курточка, сшитая по фасону, который в селе называли «комбинацией». К материалу, оставшемуся после шитья Анелькой Кордибановской маминой юбки, Штефан, добавив лоскутки светлого материала, сшил мне великолепную комбинацию. Если задний лоскут был прямой, то спереди вкладки спускались двумя пиками между полукружьями. Курточку я носил охотно и довольно долго, пока не стали совсем короткими рукава.

Не обходилось без курьезов. Отец, будучи в Могилеве, купил материал в мелкую клеточку для моего костюма к пасхе. Пошли к Штефану вдвоем. Обмерив меня сверху донизу, Штефан записал множество цифр в ученической тетради. Еще раз осмотрев материал, удовлетворенно кивнул и назначил день первой примерки. Это был второй или третий день после пасхи, которая в том году была в апреле.

— А первого мая пойдешь на бульвар в новом костюме. — подумав, сказал Штепфан.

Но отцу почему-то понадобилось одеть меня в новый костюм к пасхе. Указав на горы материала, Штефан извинительно произнес:

— Вуйку! (родной дядя — польск.) Смотрите сколько работы. И все к пасхе. И главное, я уже людям пообещал. Тут и с Мошан, Городища, с Плоп.

Но патриарх закусил удила. Бросив в жанту материал, он схватил меня за руку. Мы пошли. Нет, не домой. Дойдя до шляха, мы повернули на Плопы. Я был рад нечаянному приключению. Войдя в село, мы свернули в первую улочку налево и долго шли вдоль крайних дворов, за которыми текла Куболта.

— Запоминай дорогу! На примерку пойдешь сам.

Мне это подходило. Путешествовать я любил. В Боросяны я уже давно бегал самостоятельно. А зимой мы толпой ходили в Брайково. В крохотном магазине мы покупали тетради и перья «Рондо» и «Звездочку», которых не было в нашем коперативе (с одним О!). А в Плопах, тайком от родителей, я был уже два раза. Бегали в магазин в самом центре села, где у толстого кучерявого Пини покупали изделия № 2. Но Пиня упорно называл требуемый товар пгезегвативом.

Белые резиновые шары привлекали нас своей доступностью. Я не помню случая, чтобы Пиня сказал, что товар кончился. Мы справедливо возмущались, что такая нужная вещь в Елизаветовке была дефицитом. Да что там говорить?! Даже перья и тетради отсутствовали по несколько недель!