Читаем Реквием полностью

В это время я, поздно возвращаясь из служебной поездки в Руди, притормозил у ворот родительского дома. Вышел из машины. А со стороны погреба мамин голос продолжал:

— Завтра, как только погонят худобу в поле, всем быть здесь и до вечера чтобы мне уже стояла готовая печь!

А в ответ… — тишина…

Наливая мне в банку молоко, мама рассказала в подробностях о событиях прошедшего вечера. Потом отвернулась, ставя кастрюльку на конфорку газовой плиты. Плечи её вдруг бурно затряслись.

Я, помня рыдания мамы в моем, так уже далеком, детстве, когда, объевшись на поле сахарной свеклой, погибла самая лучшая наша корова Флорика, принялся успокаивать:

— Мама, не надо! Из-за печки так переживать? Тебе здоровья на всё не хватит!

Мама, вытирая слёзы, повернула ко мне порозовевшее лицо. Моя мама… смеялась!

— Хочу сердиться, а оно всё внутри смеётся!

Следующим вечером печники расходились, с чувством пожимая друг другу и хозяину руки. О том, чтобы залезть в печь и шлифовать её свод изнутри, никто уже не помышлял.

А если серьёзно… В 1983 году Александр Иванович, рабочий строительной бригады, возвращался с работы мимо школы. Во дворе группа учеников и родителей в главе с директором школы Иваном Фёдоровичем Папушой безуспешно собирали какой-то стенд. Подошедший Иван Александрович пару минут смотрел на работу, а потом стал помогать, на ходу объясняя.

Закончив установку стенда, Иван Фёдорович обратился к дяде Сяне:

— Александр Иванович! Вы так толково объясняли, что даже я понял. У меня возникла одна идея. Давайте встретимся завтра в школе с утра.

Наутро Иван Фёдорович предложил Александру Ивановичу стать учителем труда в школе.

— Я без образования, опыта работы с детьми нет. Надо кого-нибудь помоложе. — осторожничал Александр Иванович.

— Ничего, не боги горшки обжигают. У меня тоже когда-то после армии был первый день педагогической работы. — ободрил Иван Фёдорович.

Так нечаянно Александр Иванович стал педагогом. Получалось неплохо. В совершенстве знающий обработку древесины, будучи мастером на все руки, учитель учил своих питомцев элементарным приёмам обработки дерева и металла. Вместе с учениками старших классов проводил текущий ремонт школьных полов, окон и дверей. Делал спортивные снаряды. Организовывал выставки детского технического творчества, готовил наглядные пособия.

На итоговом занятии по окончании курсов усовершенствования учителей труда в шестьдесят шестом в числе немногих получил в группе оценку «Отлично». Каково же было удивление кураторов, когда узнали, что, получивший отличную оценку педагог закончил только четыре класса румынской школы, оконченной почти сорок лет назад.

В восьмилетней школе почасовая недельная нагрузка учителя труда была мизерной. Заработная плата была ниже минимальной. В шестьдесят восьмом пришлось вернуться в строительную бригаду. В качестве бригадира в составе Дондюшанского КСО строил животноводческий комплекс в Плопах. Тогда это был объединённый с Елизаветовкой один колхоз.

В диких девяностых комплекс был варварски разрушен и разворован новоявленными «строителями новой жизни». Разрушили, как поётся в «Интернационале», до основания. Вот только строить новое никто не спешит. Проезжая мимо, каждый раз испытываю какую-то неуёмную глухую тоску, безысходность. Как будто подло обокрали меня. На бугристой от развалин территории летом обильно растут полынь и лебеда. Ощущение — как после ядерной бомбардировки!

Самого младшего из братьев, Сережу, я знал, кажется, с пеленок. Он, будучи на два года старше Алеши, часто бывал у нас дома. Мне было невероятно интересно, когда Сережа приходил к нам в гости. Он быстро и красиво чинил мне карандаши. Помогал Алёше оформлять какие-то альбомы. Вырезал мне из бумаги и веток клёна и липы различные фигурки, рисовал на бумаге всё, что видел. Нарисовал он и меня.

Нарисовал очень похоже, но с такими огромными ушами! Мои уши вообще были моей большой проблемой. Глядя в зеркало я ненавидел себя и мои уши. Особенно после того, как раз в месяц меня стригли наголо. Уши мои после стрижки как-то мгновенно вырастали. После того, как меня стригли, я смотрелся в зеркало и прижимал свои уши к голове. Вроде лучше. Но как только отпускал, уши, как локаторы, мгновенно занимали боевую позицию.

Стричься я вообще не любил. В теперь уже далёком детстве нас всех скопом стриг отец Серёжи Тхорика, как его называли в селе — Иван Матиев (Матвеевич). Жили они тогда у деда — дяди Василька Горина. Раз в несколько недель он выносил и устанавливал под клён табурет. Чаще это было по субботам. Сначала он стриг Серёжу. А потом по очереди. Кто храбрее, тот и садился на пыточный табурет. Всех без исключения стригли наголо. На ножах машинки скрипела пыль с песком. Машинка больше «скубала», нежели стригла. Мы не плакали, но само «скубание» как будто поворачивало невидимый кран. Из наших глаз и носа лились ручьи, оставляя за собой широкие разводы.