Читаем Реки горят полностью

— Так называемые личные дела… — Он не спеша поднял остатки листка и раскрошил их в пальцах, превратив в пыль. — Что ж… Соню повесили гитлеровцы весной сорок второго года, — сказал он вдруг, стараясь говорить спокойно. Но голос спотыкался, будто наталкиваясь на невидимые препятствия.

Ядвига помертвела. Как только ей ни на минуту не пришло это в голову, когда она увидела его тяжелый взгляд и эту морщину между бровями? Будто и позабыла, что над Ольшинами прокатилась оккупация и что эта Стефекова Соня была не из смирных, не из тех, что отсиживаются в углу, думая лишь о спасении собственной жизни.

И вдруг она забыла о Стефеке, забыла обо всем. Вот стоит на мостках Соня Кальчук. Из-под желтого платочка выбились темные пушистые волосы. Она ясно увидела смуглый Сонин румянец, тонкие брови — два ласточкиных крылышка над веселыми карими глазами, ослепительную улыбку…

Ядвига прикусила зубами платок. Какие-то прохожие оглянулись и пошли своей дорогой. Плачет — и всё. Кого теперь может удивить женский плач, когда все кругом ищут близких и часто узнают, что некого больше искать и ждать. Миллионы могил выросли на путях войны.

Стефек придвинулся ближе. Она чувствовала его плечо у своего плеча. Срывающимся голосом, но тихо и спокойно, он рассказал все, что узнал от Паручихи, от старосты и Сониных сестер.

Они помолчали. Наконец, Стефек, как бы желая переменить разговор, спросил:

— А ты не хотела бы увидеть Ольшины?

Она даже удивилась. Ольшины?.. Что там у нее, в этих Ольшинах? Материнский дом, где она пережила свою трудную любовь к Петру, свое несчастное замужество? Нет, ей не хотелось вновь увидеть почерневшие балки, жерло старой печки, темную, источенную червями мебель. Она не хотела видеть даже разросшихся, по словам Стефека, жасминовых кустов, на которых пели соловьи, когда она была влюблена — ах, как влюблена! — в Петра. Что еще? Озеро? Излучину реки под зеленой ольховой тенью, к которой сходили прямо из дома? На всем лежала тень тех дней, когда она перестала быть Ядвигой Плонской, когда она стала женой осадника Хожиняка. У нее не было на него обиды ни тогда, ни позже. Он хотел, чтобы все было как можно лучше, и был к ней даже добр по-своему, как умел. Его в сущности можно было только пожалеть за неудачную женитьбу. И все же то, что там, над озером, она была женой Хожиняка, отнимало блеск у озера, лишало колдовского обаяния тенистые уголки у реки. Знакомые люди? Да, конечно… Но ведь теперь у нее было столько знакомых, с которыми ее сблизила общая работа, общие радости и заботы. Это люди, с которыми она связана общим великим делом. Те, ольшинские знакомые силой вещей отошли в прошлое. Хорошо, что они живы, но ведь она уже знает это от Стефека.

— Видишь ли… — сказал Стефек раздумывая. — Я представлял себе Ольшины совсем другими. Сколько раз их вспоминал, когда началась война… А потом, когда увидел, было так странно, что они такие маленькие, такие…

— Но красиво там все-таки?

— Красиво? Да… Но только… Раньше мне иной раз казалось, что я мог бы прожить там всю жизнь. А это неправда. Нет, нет! Тогда казалось, что Ольшины — это целый мир…

— А какой еще мир мы тогда с тобой видели? — тихо спросила Ядвига. — Это и был весь наш мир, от мостков на дороге до парома во Влуки. А потом оказалось, что есть другой, великий, прекрасный мир. Подумай, сколько мы увидели за эти годы, сколько произошло событий, каких никогда не увидишь в Ольшинах. В сущности только теперь и началась настоящая жизнь. Для меня во всяком случае.

— Да, да…

Ядвига была права. Он и сам знал это — уплыли в далекое прошлое Ольшины.

Но там был холмик — поросшая травой братская могила, в которой лежит Соня.

И снова, словно где-то вблизи, прозвучал тихий, спокойный Сонин голос: «Будь мужествен!»

Нет, это не Соня… На этот раз ом услышал реальный и внятный голос. Это говорит Ядвига, сестренка Ядвига, потерянная в те давние дни и теперь вновь найденная на общем великом пути.

— Я знаю, — как-то по-детски беспомощно говорит он.

Конечно, он знает: память об этом зеленом холмике должна быть для него источником не слабости, а силы. Пусть радостный смех Сони, как при жизни, звучит в человеческих душах. Пусть люди ка этой земле, по которой прошла смерть, засмеются Сониным радостным смехом. Пусть растет, цветет, побеждает та жизнь, за которую умерла Соня.

— Пойдем, — говорит Ядвига.