Читаем Реки горят полностью

Но Марцысь знал, что тот, может, вовсе не врет: каждый солдат дивизии пережил эту битву по-своему. Хотя это была не тысяча битв, а одна битва, которая так и будет называться: «Битва под Ленино», но среди бойцов возникнет тысяча версий о том, какова была эта битва, и каждая версия будет правдивой, и ни одна не будет полной и для всех достоверной.

В одном только все были согласны в этот вечер — в том, что одержали большую победу. Победу, которая может определить судьбу войны. Ничего, что пришлось отступить из взятой деревни, — это потому, что соседи справа опоздали и надо было оттянуть выдвинутые части, чтобы они не были отрезаны. Но никто не сомневался, что это была крупная и очень важная победоносная битва.

— Первый раз с тридцать девятого года… — сказал кто-то.

Да, первый раз после четырех лет немецкие фашисты поднимали руки вверх перед поляками и просили пощады.

На второй день было по-другому. Они уже привыкли к тому, что случилось. Все уже не было таким новым и неожиданным, и все переживалось иначе, виделось как-то отчетливее — не было радостного ослепления первого дня.

Теперь знали, чего эта победа стоила. Нет, не то чтобы испугались потерь. Но день был омрачен воспоминанием о погибших. Вчера видели, как они падали, но тогда все были захвачены боевым порывом. А сегодня не один солдат отчетливо знал, что никогда не увидит брата, что отец едва дышал, когда его уносили в санбат, что сыну оторвало ноги. Ведь многие были здесь целыми семьями — сыновья, отцы, братья на одном поле боя.

Все знали, что так должно быть, иначе и быть не может. Но грусть легла тенью на лица.

Не дождались… Суждено им было погибнуть в первый день их пути к Варшаве. Не увидят они ее влюбленными глазами. Не перейдут вместе со всеми Буг, останутся навеки здесь, так далеко от родины…

Хотя об этом и не думалось. Нет. Думалось другое — о Варшаве, о своей земле, о том пути, на который они вступили, о том, что они все-таки показали фрицам, что такое поляки. Что дивизия не ударила лицом в грязь, что показала, как умеет драться.

Вечером пришла неожиданная весть:

— Нас отводят в тыл.

— Как в тыл? — удивился Марцысь.

— Да так. Обыкновенно, в тыл.

— Что ж, мы оставим это немцам?

— Каким там еще немцам! На наше место придут советские части.

Солдаты ворчали:

— Что же это такое? Мы свое сделали, приказ выполнили, а теперь ни с того ни с сего — в тыл.

Марцысь помчался изливать душу культурно-просветительному офицеру.

— Это правда, что мы отсюда уходим?

— Правда. Через полчаса выступаем.

— Значит, мы уже не будем драться?

Высокий темноволосый заместитель командира роты по культурно-просветительной части рассмеялся.

— Подожди, хватит еще войны и на нашу долю. Но пока…

Марцысь по-детски надул губы.

— Это несправедливо!

Как, неужели это уже конец? Пусть даже «пока»… И опять сидеть ждать? С чем же он вернется после этого боя? «Ни с чем, ни с чем», — с тоской думал Марцысь. Он был так уверен, что совершит что-то. Если не удалось сегодня, то завтра или послезавтра… А тут…

Офицер сощурил глаза. У него было совсем молодое лицо, и Марцысь только сейчас заметил, что заместитель командира роты вовсе не был таким загорелым, как казалось. Это были просто веснушки. Странно: темные волосы — и столько веснушек… Они покрывали лицо словно налетом загара.

— Скажи-ка мне, — сказал он, — на сколько таких дней, как последние два, хватит, по-твоему, людей в нашей дивизии?

Марцысь смутился. Да, об этом он не подумал. Ведь после боя говорили, что это «нормальный процент потерь», а между тем скольких недосчитались в каждой части! Об этом он как-то не подумал, слыша фамилии погибших.

— Ну вот видишь. Поэтому нас и отводят в тыл. Понятно?

Да, он понял и спросил еще только:

— А этот приказ — он откуда?

— Ишь какой любопытный! Приказ есть приказ. Но если уж тебе так хочется знать, то приказ дан из Москвы. Так что можешь сам догадаться, кто его дал.

Шагая в потемках по грязной дороге, Марцысь с болью в сердце думал о соседях справа и слева, которые пришли сюда вместе с ними и теперь остаются на месте, хотя и у них есть «нормальный процент потерь». Однако они будут стоять здесь и пойдут вперед — без таких передышек, какая дана их дивизии.

— Эх, когда мы стояли под Казачьим Курганом — знаешь, сколько штыков было в нашей дивизии? — спросил вчера вечером советский артиллерийский лейтенант, который пришел навестить польских соседей. — Двести двадцать штыков во всей дивизии. Уж потом пришло пополнение.

Да, да… Они останутся здесь на месте, и с утра на них снова начнут падать бомбы, и они пойдут в атаку, будут закреплять захваченные рубежи и двигаться вперед, оставляя на этих пригорках, на этих мокрых лугах и почерневших полях «нормальный процент потерь»…

И только их Первую дивизию, только поляков, которые впервые с тридцать девятого года выступили против врага, отводят в безопасное место, чтобы сохранить это малое ядро будущей польской армии. Об этом позаботились в Кремле, который Марцысь мимолетно видел, остановившись на день в Москве, по пути в дивизию.