Читаем Речи полностью

(27) Так как этим предложением достоинство Гнея Помпея было возвеличено во имя всеобщей пользы, то я, во всяком случае, заслуживал бы похвалы, если бы оказалось, что я голосовал за предоставление полномочий тому, кто способствовал и помог моему восстановлению в правах. (XI) Пусть перестанут, пусть перестанут эти люди надеяться, что они смогут меня, восстановленного в правах, низвергнуть теми же коварными кознями, какими они мне нанесли удар ранее, когда я стоял на ногах! В самом деле, какие два консуляра в этом государстве были когда-либо связаны более тесной дружбой, чем были мы с Гнеем Помпеем?[1366] Кто более блистательно говорил перед римским народом о достоинстве Гнея Помпея, кто чаще говорил об этом в сенате? Разве были какие-либо трудности, нападки, борьба, на которые, как бы велики они ни были, я бы не пошел ради защиты его высокого положения? А он разве когда-либо упустил случай почтить меня, высказать мне хвалу, воздать ее мне за мое расположение? (28) Этот наш союз, это наше единодушие в разумном руководстве государственными делами, это приятнейшее житейское содружество, этот обмен услугами известные люди расстроили своими измышлениями и ложными обвинениями, причем одни и те же люди советовали Помпею опасаться и остерегаться меня[1367], а в моем присутствии говорили, что он относится ко мне весьма недружелюбно, так что ни я не решился просить его достаточно смело о том, о чем мне следовало просить, ни он, огорченный столькими подозрениями, которые были ему преступно внушены известными людьми, не обещал мне, с достаточной готовностью, той поддержки, какой требовало мое положение.

(29) За свое заблуждение, понтифики, я заплатил дорого, так что мне не только досадно на свою глупость, но и стыдно за нее; ведь хотя меня и соединило с этим храбрейшим и прославленным мужем не какое-то случайное обстоятельство, а мои давние, задолго до того предпринятые и обдуманные мной труды, я все же допустил, чтобы такую нашу дружбу расстроили, и не понял, кому мне следует дать отпор как открытым недругам, кому мне не верить как коварным друзьям[1368]. Поэтому пусть, наконец, перестанут подстрекать меня одними и теми же словами: «Чего ему надо? Разве он не знает, как велик его авторитет, какие подвиги он совершил, с каким достоинством он восстановлен в правах? Почему он превозносит человека, который его покинул?» (30) А я, право, думаю, что я тогда был не просто покинут, а, можно сказать, предан; но, полагаю я, мне не следует раскрывать ни того, что было совершено во вред мне во время пожара, охватившего государство, ни каким образом, ни при чьем посредстве было это совершено. Если для государства было полезно, чтобы меня, одного за всех, постигло несчастье, совершенно не заслуженное мной, то для него полезно также, чтобы я это скрывал и молчал о тех, чьим преступлением это было вызвано[1369]. Но было бы неблагодарностью умолчать об одном обстоятельстве. Поэтому я с величайшей охотой буду повторять, что о моем восстановлении в правах особенно постарались Гней Помпей своим рвением и влиянием, а также каждый из вас — своим усердием, средствами, просьбами, наконец, даже ценой опасностей. (XII) Когда ты, Публий Лентул, дни и ночи думал об одном только моем восстановлении в правах, то во всех твоих решениях участвовал также и он; Гней Помпей был твоим влиятельнейшим советчиком при начале дела, надежнейшим союзником при подготовке, храбрейшим помощником при его завершении; он посетил муниципии и колонии[1370]; умолял о помощи всю Италию, тосковавшую по мне; был в сенате автором предложения и он же, внеся это предложение, обратился к римскому народу с призывом восстановить меня в правах. (31) Поэтому ты, Клодий, можешь отказаться от высказанного тобой мнения, что после внесенного мной предложения насчет снабжения хлебом взгляды понтификов переменились; как будто они относятся к Гнею Помпею не так, как я, как будто они не понимают, как мне следовало поступить в соответствии с чаяниями римского народа, отвечая на услуги, оказанные мне Гнеем Помпеем, и принимая во внимание свои собственные обстоятельства, как будто, даже если мое предложение и задело кого-нибудь из понтификов (а я уверен, что это не так), то он — как понтифик о религии и как гражданин о положении государства — вынесет иное решение, а не такое, какое его заставят вынести правила священнодействий и благо граждан.