35. Скажи мне, разве у вас, сделавших это, нет педагогов? Есть. Итак, если их бесчестите, вы принадлежите к шавке непочтительных. Если же чтите, зачем преследуете чужих педагогов? Ведь чем для вас являются эти, тем для тех те, принося мне выгоды, сколько и эти. И если бы нарушен был закон, когда ваши были бы побиты другими, то и сейчас допущено беззаконие, когда те, кто наблюдает за другими, изобижены вами.

36. Оскорбление же это и опасение равной обиды способно убавить составь учеников. Ведь тот, кто гонится за местом, где ему не грозить подвергнутся этой обиде, а здешние порядки осуждает, посоветует родителям посылать своих сыновей туда, а педагог естественно может встретить доверие, когда он притворяется, что он сторонник здешней школы, но на первый план ставить пользу юноши. Так вы ищете наказания убыточного нашему делу, вместо чего вам следовало бы молиться за нас богам.

37. Но оставь в стороне, если угодно, мои интересы. Посмотрим опять на того, кто подвергся встряске. Итак он даже не направится сюда для тех же самых занятий, — не станет же он заниматься им, стыдясь очевидцев причиненной ему обиды и того места, где она происходила? Но и куда бы он ни явился, он встретит разговоры о том издевательстве, какое ему было причинено. И самое важное для педагога, страх перед ним питомцев, будет уничтожен. Ведь если он коснется ленивых, он встретит с их стороны смелый взор и напоминание о ковре. Кто же ему дает хлеба? Не обратится же он к шерстяному ремеслу, которого не знает? Остается со слезами просить милостыни. Так разве подобает быть виновными в таком зле для кого-нибудь из людей? Неужели вы не боитесь и гнева, и силы ненавидящих эти деяния демонов?

38. Затем, те, кто еще не достигли мощи в красноречии, естественно желали бы отличиться своим нравом, а тем, кто обладают способностью, естественно не наносить своей славе, ею доставляемой, того ущерба, какой ей наносит такая низость. Но вы даже и тех, которые вследствие зависти враждебно во мне расположены, не радуете. Некто сообщил мне, что они наслаждаются поминанием о ковре и винят меня и мою снисходительность. «Если бы он, говорят они, умел наказывать сурово, не было бы этих проступков. А я с большим удовольствием готов водворять дисциплину среди учеников путем красноречия, чем при помощи бичей, и скорее чувством уважения, чем посредством ударов.

39. Иной из вас, может быть, скажет, что неправы попреки, направленные на всех, когда не все участвовали в выходке с ковром. А я полагаю, что вместе с принимавшими активное участие виновны и те, кто не помешали, будучи в гораздо большем числе, чем участвовавшее. Ведь тот, кто, при возможности удержать, не пожелал этого сделать, является сообщником поступка. Следовало же им не позволять или, осуждая поступок, очистить себя от участия в своеволии. А вы не сделали ни того, ни другого, так что, при всем желании считаться непричастными ковру, не можете быть признаны таковыми.

40. Итак речь скорее надо считать делом тех, кто вынудили её необходимость, чем делом сочинителя. Я же молю богов, чтобы души ваши тронуты были сказанным и чтобы вы исправились.

За Олимпия (orat. LXIII)

1. Я не был бы более в состоянии выносить этих людей, которые не могут превратить своих поношений на Олимпия, каковые, так как его нет в живых, на мертвого они направляют без опаски. — Надо же им дать почувствовать, что не совсем он мертв, раз живы его друзья.

2. Из них мне первому надлежало показать, что я не легко сношу эти обиды, так как я больше других воспользовался его мужеством. Ведь возмутительно было бы, если бы, в то время, как он не избегал никакого труда, который мог бы улучшить мое положение, я не воздал ему благодарности словом. Если порицатели его полагали, что такового не последует, пусть узнают, что предположение их было неверно. Если же они думали, что справедливость требовала, чтобы я написал, постыдно было бы мне оказаться ниже ожиданий врагов.

3. Я знаю, конечно, что подниму против себя войну, — ведь те, которых ожидает изобличение их несправедливости, придумают всевозможный средства против меня, и, если смогут, то и выполнять. Но мне не подобает побояться больше их козней, чем измены своему долгу перед другом. Ведь если бы он подвергся этому при жизни, когда был в состоянии сам себе помочь, и при этом условии меня не похвалили бы за молчание, но в этом было бы менее предосудительного. Но если бы оказалось, что я пренебрегаю своею по отношению к умершему единственною помощью, какая остается отшедшим со стороны живых людей, я не подыскал бы никакой приличной отговорки, молчаливым своим отношением почти становясь в уровень с злоречивыми людьми.