Читаем Разведотряд полностью

В сотрудничестве с оккупационными властями не замечена, напротив – находится в активной разработке отделом «1С». Тогда как недавно у неё поселившаяся «Ученица» вызывает оправданные подозрения. Как мне удалось выяснить, будучи дочерью чекистского начальника, она организовала (скорее всего по собственной инициативе, а не по поручению органов НКВД) комсомольское подполье. Но сразу по её эвакуации в Гурзуф (!), все члены подполья были арестованы армейской контрразведкой и расстреляны. Сама же она, якобы случайно (!), поселяется у «Учительницы» – партизанской связной и, после проведения операции «Фельдполицай» уходит то ли с партизанами, то ли с флотскими разведчиками.

Историк.

«Нет, ну чем не “Еретик”!.. – чуть было не потёр по-крысиному руки Трофим Иванович от удовольствия. – Вернее, “Еретичка”… Дочь большого начальника НКВД! Образцовая комсомолка! Как жарко, должно быть, она агитировала юных засранцев, мол, обещали же: “Но если вдруг коварный враг нарушит!” Так давайте теперь: “За Родину, за Сталина!”»

– Не-ет… – вслух проскрипел Кравченко, звякая ключом в замочной скважине ящика в тумбочке стола. – Матёрый враг, настоящий, подлинно идейный. Это тебе не белого полковника изобличить, который ливрейным швейцаром в «Метрополе» прикинулся, а сам над тортом-безе Лаврентия Берия, сняв штаны, корячится…»

Он выложил на стол тонкую коричневую папку личного дела «Пельшман Анастасии Аркадиевны».

«Это ж своим умом соплюхе допереть надо было, что вся эта их жидовська маячня про марксизм-ленинизм – херня полная, причём не на постном масле, а на кровушке человечьей… Нет, хороший враг, глубоко замаскированный. За такого всем по соплям дадут, что пробдили, а мне – орден, что набдил… – Трофим Иванович на секунду задумался и хмыкнул: – И даже “Историку”, может быть, отломят отпущение грехов. Обойдётся десяткой-другой на лесоповале после войны… Когда наша возьмёт…»

С первого дня войны ничуть не сомневался в нашей победе бывший петлюровский контрразведчик подхорунжий Кравченко. Если за «Неньку-Украйну» столько кишок выпустили, то за Родину-мать тот же хохол своих не пожалеет, здраво рассудил бывший петлюровец. Клята, мята, мать бы её, а своя уже – Родина.

«Молодец, “Историк”…»

Агентом под псевдонимом «Историк» был преподаватель немецкой диверсионно-разведывательной школы зондерштаба абвера «Р» гауптман Иванов Валериан Ильич. Бывший учитель истории и бывший капитан Красной армии, политрук 137-го отдельного стрелкового полка, сформированного на базе местного ополчения – и едва успевшего получить хоть что-то кроме нумерации, прежде чем попасть в окружение.

Потом был лагерь, где полевой комиссар, несомненно, русский и по документам, и по морде, ничтоже сумняшеся идейных соображений, предложил свои услуги немцам. И, как ни странно, именно работая на победоносную армию в вербовочном центре абвера, в том же лагере, Валериан Ильич пришёл к твёрдому убеждению: «Победоносной амбец!»

То ли в морду ему слишком часто плевали порядочные политруки перед расстрелом, то ли вдруг почувствовал разницу между замордованным героем и пришибленным холуём. Да и примеров в русской истории бывший её исследователь знал, поди, много и разных… Но, как бы там ни было, уже гауптман Иванов, уже в разведшколе штаба «Валли», как-то имел он довольно странную, полную уместных софизмов и неуместных намёков, беседу с одним учеником, диверсантом, бывшим лейтенантом РККА, которого весьма отчётливо подозревал (и ни с кем, надо сказать, своими подозрениями не поделился) в намерении сдаться сразу по приземлению.

Суть отвлеченных философствований гауптмана сводилась к довольно конкретной просьбе: «Ты там про меня не забудь…» Дескать, кровью – не кровью, но готов смыть, а лучше – слить… Адреса, явки, чем богат…

Так бывший капитан Красной армии восстановил свои отношения с клятвой, даденной трудовому народу и лично товарищу Сталину.

Но справедливости ради надо отметить исключительную порядочность Валериана Ильича: клятвы, данной немецкому народу и лично фюреру германской нации, он также не преступал. Работал на совесть.

Кравченко расшнуровал папку.

«Гарна дивчина…» – с первой страницы, из-под канцелярской скрепки на него смотрела смешливыми чёрными глазами, затенёнными угольной чёлкой, девчонка беззаботных и одураченных восемнадцати лет.